- О тебе.
Он засмеялся, крепче обнимая ее. На запястье защелкнулся удивительной красоты браслет. Да, она правильно ответила. Она знала все ответы. Она не хотела злить его. Где-то глубоко, в мрачных чертогах, она иступлено желала его смерти.
- О чем именно? – короткий щелчок парного браслета, и его руки собирают ткань платья на бедрах, забираются под шелк, касаются обнаженной кожи. – Об этом?
Об этом – ведь она знает правильные ответы.
- О том, как ты убил родителей и каждый день насилуешь меня.
Его глаза страшно потемнели, она испугалась – привычно, так что даже не вздрогнула, когда по ногам потекла кровь от появившихся острых когтей, впившихся в кожу. Может, все закончится сейчас? Он с легкостью мог бы вырвать сердце из ее груди. Самый подходящий для него способ убийства.
Когти исчезли. Нет, не сегодня. Она чувствует усталость, не радость – скорее бы все закончилось. Залечивая раны, он медленно размазывал кровь по ее бедрам. Разумеется, он не отпустит ее в ванную. Ему нравилось в ней все, даже запах крови.
- Насилую? Крошка, я ни разу не взял тебя силой. Ты хоть ценишь это?
Ценю – заверить с фальшиво-искренней улыбкой, умолить, извиниться, ластиться. Конечно, она знает, знает все ответы, желания и реакции.
- Я ни разу не отдалась тебе добровольно, - хрипло, на выдохе, неужели она говорит ему... - Ты хоть замечаешь это?
- Добровольно? Зачем мне твоя добровольность, Детка? – он кладет голову ей на плечо и с ухмылкой шепчет в шею: - Нам и без нее хорошо. Мне хорошо. А когда ты сравнишь «насилие» с насилием, хорошо будет и тебе.
Она обреченно закрывает глаза: для него не существует понятия «пустые слова», а он уже тянет ее к двери, как вдруг замирает и смотрит, поблескивая алым в темноте.
- Ай-яй-ай, мы кое-что забыли, Крошка, - ей остается лишь безучастно смотреть, как он надевает колье на шею и насмешливо шепчет в губы: - Твой ошейник, Детка».
Таков был его ритуал. Каждый шестой день он «выводил ее погулять», а в сущности он разрушал ее морально, приучал к мысли, что она его и за запертой дверью, и в обществе, где ее держали не стены, а его обжигающие объятия. Тяжелее всего было держаться на встречах с другими демонами. Да, у нее был самый унизительный, болезненный статус, и иногда она задумывалась, что стоит за ее смирением – слабость или сила? Правильно ли она поступает, выбирая каждый день жизнь, выживая, подстраиваясь под его правила? Но в тот переломный день она впервые подумала о том, что в ресторане, который он так любит, установлен новейший бытовой сервис с подачей химических препаратов, и отделяет его всего лишь ширма...
Подсознание
Скарлет поднялась и отправилась в душ, соединенный с ее личной лабораторией. Вернувшись, она собрала осколки. Ей было холодно. Смертельно холодно. Он отравлял собой все. Даже в лаборатории она не чувствовала покоя.
- Скарлет, - она обернулась к своей помощнице, - вам пришло несколько писем. Посмотрите?
- Выбрось все, - ответила она, даже не взглянув, ну какое ей сейчас дело до глупых писем?
- И … цветы?
- Цветы? – обернулась Скарлет с замешательством на лице.
Секретарь улыбнулась и вернулась с большой корзиной белых лилий. Скарлет прикоснулась к лепесткам, вдохнула свежий, как весна, аромат и вдруг почувствовала, как тьма отступает от ее сжавшегося в судороге сердца. Дэвид.
- Вам повезло с женихом. Он очень вас любит.
И снова боль. Он любит – а она? И что останется от его любви, когда узнает, насколько испорчена и грязна ее душа? Записка с местом встречи смялась в кулаке. Что за жестокая игра, ее жизнь.
- Я сегодня не вернусь, - схватив пиджак, она поспешила выйти на улицу, задев упавшую на пол корзину.
- Хорошо, - озадаченно нахмурилась помощница. – Я перенесу ваши встречи. Жалко. Красивые ведь цветы… Что это с ней?
Было еще одно место, любимое Скарлет. Набережная. Пронизывающий соленый ветер, крики чаек и плеск волн. Море всегда волновалось. Словно радуясь встречи, оно стремилось к ней в набегающих на песок пенистых волнах и зазывало с собой, отступая к бескрайнему океану. В детстве она верила, что дождь – морские слезы, и спешила к морю, уверенная, что сможет утешить одинокие воды. В детстве все иначе. Мир окрашен изумительными волшебными красками, повсюду приключения, все интересно, все фантастично и все кажется вечным. Ах, как же она обижалась на родителей за недостаток внимания, за то, что играли с ней лишь по вечерам, за то, что гулять ходили не каждые выходные. Она росла с обидой на них и на науку, которая словно второй дочерью прописалась в их семье. Любимой дочерью. И только смерть, их смерть, открыла ей глаза на самое страшное слово – никогда. Больше никогда. Ни их взглядов, ни их голосов, ни их тепла. Никогда.