Меня кольнула зависть. Не только к их одежде и очевидным деньгам, но к тому, как они держались — с уверенностью, силой, непоколебимым намерением в каждом шаге.
В одном из самых нищих районов Дублина эти люди шли так, будто город принадлежал им. И в этом было что-то завораживающее. Люди переходили на другую сторону улицы, когда они приближались. Толпа перед ними расступалась, как вода.
Я задумался, каково это — чтобы тебя уважали, боялись так же, как их.
Я желал этого. Желал, чтобы на меня смотрели так же.
Это был четвёртый раз за месяц, когда я их видел. Каждый раз они проходили мимо забегаловки на углу, задерживаясь возле окон, прежде чем раствориться в тенях.
И с каждой встречей моё чувство становилось сильнее: эти люди как-то связаны с теми ублюдками, которые держали мою мать в своих лапах. Я был в этом почти уверен.
Пригнувшись, я перебежал через переулок, вдоль облезлых кирпичных домов, испещрённых граффити. Одной рукой я стягивал на груди тонкую куртку, украденную на заправке, другой на всякий случай проверял маленький кухонный нож в кармане. Привычка, выработавшаяся годами.
Открылась боковая дверь. На улицу вывалились мужчина и женщина — едкий запах аммиака и химии ударил в нос. Метамфетамин. Я застыл, наблюдая, как они, подёргиваясь, спотыкаясь, идут по улице, мужчина яростно царапает ногтями свою шею.
Моя рука машинально скользнула к собственным запястьям, к зудящим мелким пузырям на коже.
Когда наркоманы свернули за угол, я вернул взгляд на людей в костюмах. Они остановились под навесом заброшенного здания — словно чего-то ждали.
Я укрылся в тени, наблюдая за ними со спины, пока они изучали кафе.
Секунды тянулись, превращаясь в минуты.
Порыв ледяного ветра пронёсся по переулку, принося с собой запах протухшей капусты и бекона. Мой желудок заурчал.
Мужчины двинулись дальше — прямо к кафе.
Тихо, быстро я побежал по тротуару, прижимаясь к стенам и оставаясь в тени. Пульс ускорился — что-то витало в воздухе.
Но в этот раз они не стали задерживаться у окон. Прошли мимо — и исчезли за углом.
Нахмурившись, я спрятался в дверном проёме.
Что-то было иначе. Что-то неправильное.
Я уставился на кафе. За решётками окон мелькали тени людей внутри, но среди них не было моей худенькой, невысокой матери.
Я оглядел квартал. Её красный грузовичок стоял у тротуара. Значит, она всё ещё работала. Сердце бешено застучало.
Пройти мимо окна я не мог — мама бы сразу меня увидела. Влетело бы мне по первое число за то, что шляюсь ночью. Её бы это встревожило. Она бы, не раздумывая, сорвалась с работы и потащила меня домой за ухо.
Но куда делись эти двое?
Я провёл взглядом по всему кварталу — ржавые машины, сломанные тележки, голодная очередь бездомных.
«Чёрт с ним». Я вышел из тени, поднял ворот, сунул руки в карманы и пошёл по их следу. Ветер бил по лицу, глаза слезились. Я быстро миновал кафе и свернул за угол.
Пусто.
Сжимая нож в кармане, я пошёл дальше, пока не вышел к заднему переулку кафе, где работала мама. Из уличных люков валил пар, скрывая проход.
Желудок затрепетал от тревоги. Я вытащил нож и шагнул в клубы пара. Они стояли там — два силуэта, их строгие костюмы резали темноту.
Старший повернулся — и я остановился.
Мы смотрели друг на друга — без лица, без имени, в грязном переулке. В его руке поблёскивал нож. Второй, тот, чьего лица я никогда так и не увидел, развернулся и поспешил прочь.
Моё предчувствие взлетело до небес.
Сжимая шершавую рукоятку ножа, я двинулся к крупной фигуре. Пусть он не видел моего лица, и я его, но я ясно ощущал его взгляд.
Пока не заметил тлеющий окурок у его ног, дым тонкой струйкой тянулся вверх, уносимый ветром. И рядом — бледная, безжизненная рука.
Я рванулся вперёд, уставившись на тело, лежащее смятым комком на холодном бетоне. Сердце сжалось, когда я узнал рыжие кудри, маленькую фигуру, потертое синее пальто.
— Мам! — крик сорвался с моих губ, когда я рухнул на колени, полностью забыв о мужчине в костюме. Слёзы затуманили зрение, но я всё же осторожно перевернул её на спину.
Голова матери безвольно мотнулась в сторону. Рыжие пряди упали ей на лоб, щекоча неподвижные, стеклянные зелёные глаза, устремлённые в пустоту ночного неба. На животе темнел круг густой, почти чёрной крови, стремительно расползающийся по синему пальто.
Я открыл рот — сказать ей хоть что-нибудь, позвать, умолять, приказать дышать, — но горло перехватило так, что не вырвалось ни звука. Прерывисто вздохнув, я раздвинул полы пальто. Маму ударили не один раз. Её живот был изрезан, будто кто-то выплеснул на неё всю свою ярость.