— А я бы вот с удовольствием въебал ему по носу.
— Тем не менее, — сказал я, — у нас шесть дней, пока туристку не отправят за океан.
— Почему не купить её прямо сейчас? Ты же близок к этому Коннору, да? Он может просто… продать?
— Мы никогда не встречались лично.
До сегодняшнего дня.
Медведь пожал плечами:
— Тогда просто купи девчонку и выберемся из этого проклятого парного отделения.
— Она его личная собственность, — сказал я тихо. — Не часть сети.
— Значит, не продаст?
— Не совсем.
— Ты сказал именно это.
— Я предложу сумму, от которой глупо отказываться.
Медведь поднял бровь.
— Это прозвучало так, будто ты готов пустить по ветру всё состояние.
Я сделал вид, что не заметил этого.
— До того как он появится, я попробую поговорить с ней наедине. Узнать, что она видела, что знает. Особенно о USB. Разведка уверена, он носит его с собой. Если она была рядом — могла заметить, где он его держит.
— А если просто украсть её ночью? — спросил Медведь. — Быстро, чисто, без цирка?
— В домике все ждут меня. Они считают меня покупателем.
К тому же Медведь не знал всех деталей плана.
Я почувствовал, как внутри поднимается то странное ощущение, смесь адреналина, страха и ясности — то, ради чего я жил последние годы.
— Когда Коннор будет? — спросил он.
— Скоро. Самолёт наготове?
— Да.
— Когда я передам тебе её, отвезёшь туда, куда я указал в письме.
— При условии, что всё пройдёт гладко? Что ты купишь девушку у самого беспощадного торговца людьми на планете и просто… выйдешь с ней наружу?
— Всё пройдёт идеально. Другого варианта нет.
— А потом ты вернёшься в аэропорт, сдашь отчёт, возьмёшь чек и напьёшься где-нибудь в баре?
— Ну... план примерно такой.
Медведь перевёл взгляд на Лукаса, затем снова на меня и тихо сказал:
— Мне всё это не нравится.
— А мне всё равно.
— Сколько людей Коннор привезёт с собой?
Я не ответил — потому что не знал.
Медведь понял это без слов.
Он выдохнул, откинулся на сиденье, и спустя секунду его рот тронула знакомая ухмылка:
— Рад снова работать с тобой, брат.
А я отвёл взгляд, чувствуя, как тяжёлая вина сжимает мне желудок.
14
СЭМ
Нам выдали еду, воду и одинаковые пластиковые ошейники с металлическими бирками. На моей стояла выжженная цифра «647». Я долго разглядывала её, пытаясь угадать, что скрывается за этим числом: может быть, это количество людей, прошедших через этот подвал, через руки этой зловещей банды; а может — просто порядковый номер в длинной цепочке тех, кого лишили имени.
Вместо душа нам бросили упаковку детских салфеток, как будто мы были не людьми, а животными в приюте. Дали зубную пасту, но не дали щёток, будто намекали: вам всё равно это больше не пригодится. Большую часть времени нас держали в собачьих клетках — в буквальном смысле; выпускали только на короткие туалетные перерывы под чутким, неусыпным взглядом охранников.
Я не знала, где дети. Их увели сразу, как только нас выгрузили из грузовика вчера вечером. От этой мысли холодная дрожь пробегала по плечам.
Теперь вокруг меня были новые лица: новые рабы, новые шёпоты, новые сдавленные всхлипы, новые крики, разбивающие тишину, новые бессвязные молитвы, которые никто не слушал. Повсюду — глаза, лишённые света, как будто из них вычерпали всё, что делало человека живым.
Когда дверь подвала скрипнула, я, скорее по инстинкту, чем по расчёту, свернулась клубком, обхватив колени руками. Постаралась стать маленькой, незаметной, пустой. Может быть, я именно так и чувствовала себя в тот момент — пустой оболочкой, которую ещё не успели выбросить.
Шаги спустились в комнату — тяжёлые, уверенные. Раздались приглушённые голоса на испанском. Тот, кто пришёл вместе с охранниками, двигался медленно, методично, словно рассматривая мясо на рынке. Он останавливался у каждой клетки, и охранники шёпотом перечисляли характеристики «товара».
Сердце заныло, забилось быстрее: нас показывали, нас оценивали. Нас собирались продать. Тот факт, что я всё ещё дышала, вдруг стал казаться случайностью.
Шаги приблизились, и в подвал скользнул лёгкий ветерок. С его порывом до меня донёсся аромат — свежий, цитрусовый, резкий. Я узнала его мгновенно.
Король.
Я крепче сомкнула ресницы, но оставила крохотную щель. Перед моей клеткой остановилась пара безупречно начищенных чёрных туфель — те самые, что я помнила. По бокам — две пары грубых, изношенных боевых ботинок.