«Aldri», — услышала я от одного из мужчин.
Мой пульс рванулся. Он вернулся. Тот человек. Тень, которая врезалась мне в память. Лицо, которое я пыталась выгнать из мыслей, но безуспешно.
После того, как Капитан протянул Королю мои данные — мою историю, мою цену, мою судьбу — наступила долгая, вязкая пауза. Я почти физически чувствовала, как они смотрели на меня через прутья. Как решали.
Я задержала дыхание, ожидая его голоса.
И дождалась.
Три слова — спокойные, уверенные, произнесённые так, будто другого варианта не существовало, — раскололи мою жизнь, разделив её на «до» и «после»:
«Отдайте её мне».
Охранники замерли. Насторожились. Засомневались.
Король повторил — тише, ниже, но так, что воздух дрогнул:
«Я сказал. Отдайте. Её. Мне».
Один из мужчин что-то пробормотал робко, почти извиняясь; я уловила лишь имя — Коннор Кассане. Оно скользнуло в воздухе, как предупреждение.
Король не стал спорить. Он просто сунул руку в карман и достал несколько толстых пачек мексиканских песо. Раздавал их мужчинам, как будто кормил ручных животных. Без слов, без эмоций, будто это была не сделка, а формальность.
Охранники хватали деньги жадно, сунул их в карманы, словно боялись, что передумают.
«Пять минут», — бросил Король и развернулся так резко, что воздух снова дрогнул, оставив после себя тот же цитрусовый след.
Стук его каблуков растворился наверху, а я осталась в клетке, с сердцем, которое колотилось так, будто пыталось вырваться первым.
15
СЭМ
Меня вытащили из клетки так резко, будто я весилa пару граммов, и, прижав к виску холодный металл винтовки, повели по той же траектории, по которой гнали накануне. Кисти были скованы спереди, я шла склонив голову, будто покорно, но на самом деле — чтобы видеть как можно больше, пока нас поднимали наверх.
Свет был включён, значит, снаружи стояла ночь. Холодный мрак давил на окна, и сквозь него струился запах разогретой в микроволновке еды — дешёвой, синтетической — вперемешку с тяжёлым, липким дымом марихуаны. Где-то вдали гудел телевизор или радио. Я вслушивалась, отчаянно цепляясь за каждый звук в надежде понять, где мы находимся. Ничего. Только поток чужих голосов, не несущих мне ответа.
Коридор тянулся длинной кишкой, узкой и тусклой. По бокам мелькали окна, в которых отражалась только ночь. Луна висела низко, словно присела на ветки; её серебро стекало по бесконечным верхушкам деревьев. Пыль вилась вдоль плинтусов, тонкими рваными клочьями цепляясь за стены. В углах копились тени и мусор — забытые, как мы сами.
Коридор раздвоился. Ствол пистолета постучал мне по голове — короткая, жесткая команда повернуть направо.
Меня втолкнули в небольшую комнату. В ней стояла кровать, аккуратно заправленная свежим бельём; рядом — деревянное кресло-качалка у закрытого окна. На полу хаотично валялись коробки. Одинокая лампа в углу разливала по комнате тёплый золотистый свет, и в воздухе стоял густой запах кондиционера для белья, как будто кто-то только что выстирал простыни для… чего? Для кого?
И тогда я увидела камеру. На штативе. Направленную прямо на кровать.
У меня закружилась голова.
Они собирались снимать.
Охранники сорвали с меня домашнее платье — без стыда, без стеснения, с ленивой жестокостью тех, кто точно знает свою власть. Их покрасневшие глаза, прожжённые марихуаной и чем-то похуже, ползали по моему телу, будто слизняки. Я стояла обнажённая, без наручников, но далеко не свободная: правое запястье пристегнули к спинке кровати длинной цепью. Длины хватало, чтобы перемещаться по матрасу, но не больше. До окна я бы не дотянулась, даже если бы вытянулась в струнку.
Они ушли. Я осталась. Голая. В тишине, которая была громче крика.
Секунды шли, расплавляясь в минуты. Через какое-то время я села на край кровати, свернувшись так, будто могла стать маленькой, незаметной, невидимой. Ждала.
Чего?
Я снова и снова смотрела на дверь.
Чего?
Когда часы в моей голове отсчитали уже целую вечность, по коридору раздались шаги. Мои мышцы сработали сами — я вскочила, напряглась, как солдат перед боем. Сердце рванулось к горлу.
Дверь открылась.
И он вошёл.
Король.
Весь — от макушки до блестящих туфель — воплощение опасной уверенности, беспощадной власти и уверенной красоты, которой не место в таких местах. За его спиной стояли двое охранников.
Наши взгляды встретились — и моё сердце остановилось.
Под светом лампы он казался почти нереальным. На нём был темно-синий костюм, сшитый так, будто ткань знала только его тело: широкие плечи, узкая талия, сильные бёдра. Белоснежная рубашка была свежей, словно её гладили прямо на его коже, а простой тёмный галстук, казалось, стоил столько же, сколько его безупречные чёрные туфли.