Он позволил себе крошечную улыбку, мимолётную, как отблеск солнца на лезвии. Я даже не сразу поняла, что это была улыбка. И от этой неожиданности — его, не моей — стало теплее.
Роман протянул мне маленькую медную чашку.
— Начнём с этого.
— Что там? — спросила я, уже чувствуя странное предвкушение.
— Кофе.
Слово ударило так сильно, будто это был не напиток, а весть о спасении.
Он едва заметно усмехнулся.
— Значит, ты всё-таки пьёшь…
Я уже тянулась к чашке.
— Я не пью. Я вдыхаю, — сказала я и одним глотком проглотила тёплую, горькую жидкость, вкус которой напоминал землю, ночь и путь. Но моё тело ожило почти мгновенно, кровь стала теплее, а мысли — чётче.
Он снова улыбнулся, уже шире, мягче.
— Ты умеешь улыбаться, — поддела я его.
— Иногда, — ответил он. — Когда вижу это.
Я фыркнула, вытирая губы ладонью.
— Ну что, Хуан Вальдес, у нас впереди длинный день.
И мы вышли.
Роман тщательно стер все следы нашего ночлега, будто вычёркивая нас из памяти пещеры. Затем обильно обрызгал меня репеллентом, от запаха которого хотелось покривиться, но я лишь благодарно кивнула. В джунглях запах был щитом, пусть и неприятным.
Мы ступили в утро — влажное, золотистое, наполненное туманом и ароматом свежести.
Повязки на ногах смягчали удары земли, и каждая ступень давалась терпимо, почти смело. Солнце медленно поднималось, и джунгли просыпались, раскрывая свою красоту с той нетерпеливой силой, с которой распускаются цветы, рвущиеся к свету.
Птицы кричали так громко, будто каждый из них объявлял миру о своем существовании. Листья мерцали росой. Воздух вибрировал от жизни. Я увидела лягушку цвета утреннего неба — такую голубую, что она казалась нарисованной. И я пообещала себе, что никогда больше не буду считать восходы солнца чем-то обычным.
Роман, напротив, был собран, сосредоточен, отстранён. Он двигался так, будто джунгли для него были не хаосом, а картой: каждая тропа знакома, каждый звук — предупреждение. Я следовала за ним всегда на один шаг позади — ровно на тот, который он велел держать.
Он нес меня, когда земля под ногами становилась слишком грубой для моих ран. Держал за руку, когда мы переходили стремительные ручьи. Указывал, где стоять во время коротких остановок, и сам исчезал, чтобы запутать наши следы.
Он заботился обо мне, не произнося ни одного лишнего слова. И, возможно, именно эта немногословность говорила гораздо больше, чем мог бы сказать голос.
С каждым часом жара сгущалась, влажность тяжело висела на коже, насекомые норовили проникнуть в глаза, рот, уши. Я перестала обращать на них внимание; сопротивление только утомляло.
Джунгли принимали нас в себя, и я чувствовала, как таю среди их дыхания.
Моё тело сдавалось раньше, чем я была готова признать это. Боль в ногах становилась острее, желудок то сжимался от голода, то забывал о себе. Протеиновый батончик, съеденный во время короткого отдыха, исчез внутри меня, как будто растворился в пустоте.
Я продолжала идти, потому что не могла позволить себе остановиться. Потому что стыдилась просить о передышке. Потому что хотела быть сильнее, чем была.
Но силы уходили.
Мир перед глазами дрогнул. Земля стала мягкой и зыбкой, как вода. Я споткнулась о корень и почувствовала, как тело падает вниз, беспомощное, безвольное.
Роман поймал меня так быстро, что я даже не успела испугаться. Его руки оказались крепкими, уверенными, и я позволила себе раствориться в их тепле, не удерживая тяжесть собственного тела.
Он уложил меня на землю и поднял мои колени, проверил пульс, кожу, пальцы — его движения были деликатными, но быстрыми, как у человека, который слишком много раз видел границу между жизнью и смертью.
— Прости, — прошептала я, и в этом слове было всё: стыд, слабость, благодарность, усталость.
Он не ответил сразу. Просто поднял меня на руки и перенёс в густые заросли папоротника, туда, где влажные листья казались мягкой постелью.
Когда он опустил меня, я почувствовала прохладу земли, и она была настолько благословенной, что глаза закрылись сами собой.
Вода коснулась моих губ, прохладная, чистая. Я пила её будто не воду, а возвращение к самой себе.
— Мне так жаль… — повторила я, глядя ему в глаза, которые казались мягче, чем я помнила. — Мне так стыдно.
— Ты прошла на семь миль больше, чем я рассчитывал. Это моя вина. Я не должен был так на тебя давить.