Я свернулась калачиком в дальнем углу клетки, обхватила колени руками и уткнулась лбом в дрожащие ноги, пытаясь сдержать тошноту, которая поднималась откуда-то из глубины живота. На мне было жёлтое платье — то самое жуткое, мёртвое жёлтое, какое было на той девушке-брюнетке, когда её застрелили за попытку побега. Платье липло к коже, будто предупреждение. На запястьях — наручники. На шее — новый ошейник, затянутый так беспощадно, что каждое глотательное движение отдавало в горло тупой пульсацией, а дыхание приходилось выдирать из себя, как сорванный пластырь.
Детей нигде не было. Это отсутствие было ощутимее любого присутствия, словно воздух вокруг стал пустым и хрупким.
Мужчины сновали по подвалу туда и обратно, перетаскивая коробки, что-то перекрикиваясь, торопясь. Над головой не смолкали шаги — тяжёлые, быстрые, нервные. Голоса множились, превращаясь в бурлящий хаос, в котором команда сменяла команду, а раздражение соседствовало с нетерпением. Машины подъезжали и уезжали по подъездной аллее, оставляя за собой запах выхлопов и предчувствие чего-то надвигающегося. Всё вокруг двигалось, кипело, оживало — и всё это означало одно: что-то скоро должно случиться.
Я опустила взгляд, прижалась к холодной, пахнущей металлом стенке клетки, пытаясь исчезнуть, стать меньше, тише, пустее. Часы тянулись медленно, вязко, словно их стрелки скользили по сгущённому воздуху. Сон был вне досягаемости. Слёзы — тоже. Я просто сидела, дышала урывками, смотрела на металлическое дно клетки, чувствуя внутри себя такую глухую пустоту, что казалось, будто сердце превратилось в пепел.
Я была уверена, что это конец.
И самое ужасное — я была готова.
Я не знала, жив ли Роман, где он, поймали ли его, убили ли. Не знала, пытался ли он добраться до меня или уже лежит где-то, забытый, как и я. Но знала одно: он не пришёл. На этот раз мой герой не прорвался сквозь стены. Не сорвал с меня цепи. Не появился в последний момент, чтобы вытащить меня из темноты.
Я потеряла надежду. Настоящую, ту, которая горела слабым огоньком даже в самые страшные минуты. Теперь она погасла.
Я потеряла Романа.
Потеряла свободу, которая едва успела стать чем-то реальным.
Потеряла детей, которых забрали и, вероятно, уже продали или убили.
И вместе с ними потеряла себя.
Глубоко внутри я чувствовала, что даже если чудом выберусь из этого подвала, из этой клетки, из этой жизни — я уже никогда не вернусь полностью. Какая-то часть меня останется здесь, среди бетонных стен, криков, шагов, цепей.
И да, я была готова умереть. Не с отчаянием, а с тихим, мрачным пониманием, что во мне больше не осталось света, который стоило бы спасать.
Во мне не осталось ничего живого.
45
РОМАН
Мой крик загрохотал под сводами пустой церкви, разлетелся по углам, ударился в витражи и вернулся ко мне эхом — резким, рваным, почти осуждающим. Я наклонился, поднял упавший телефон и, обернувшись, понял, что старушка исчезла. Просто растворилась.
На скамье, где она сидела всего минуту назад — возможно, до того, как я напугал её своим криком до полуобморока, — лежали ключи от машины.
Я быстро пересёк часовню, сердце колотилось так, будто собиралось проломить грудь. Наклонился, поднял ключи. Они были тёплыми.
Слишком тёплыми.
— Здравствуйте? — позвал я, обводя взглядом пустое помещение. Поднялся на подиум, пытаясь убедить себя, что она просто отошла. — Мадам?
За крестом я заметил узкую дверь, словно спрятанную в тени.
— Здравствуйте? — повторил я и постучал.
За дверью оказался небольшой кабинет, пахнущий пылью, деревом и давно не выключавшимся компьютером. Мужчина средних лет, с редеющими волосами и очками, такими толстыми, что через них мир, наверное, казался мультяшным, повернулся ко мне. На экране перед ним двигались строки нот. Гитары стояли у стола и валялись на полу. На нём была синяя футболка с изображением тако и подписью: «Хочешь поговорить о Иисусе?» — и выцветшие джинсы со шлёпанцами.
Он выглядел… слишком обыденно для священника. И при этом совершенно невозмутимо. Как будто не слышал моего нервного срыва в двух метрах от него.