— Пригнись, — сказал он, скользнув на водительское сиденье.
Я сгруппировалась, вжавшись в угол. Молчала. Дышала редко и неглубоко, будто каждое движение могло выдать нас.
Мотор завёлся с мягким, уверенным рыком.
Щелчок переключения передач.
Шуршание шин по грязи.
Скрип дворников, рвущих дождевые струи.
Я не позволила себе выдохнуть, пока мы не выехали с подъездной дорожки и не свернули на узкую, неровную грунтовку. Ветер со всех сторон бил в машину, её бросало, как бумажную лодку. Молнии вспыхивали часто, и каждая вспышка выхватывала из темноты профиль Лукаса — жёсткий, сосредоточенный, опасно спокойный.
— Ты в порядке? — спросил он наконец.
— Да, — соврала я. Я не знала — зачем.
— Хорошо. — Он оторвал руку от руля, взял сумку с переднего сиденья и бросил её назад. — Там одежда, еда, вода.
Я схватила её, насколько позволяли связанные руки, и почти разорвала молнию.
— Дезодорант. Косметика, — добавил он.
Косметика.
Какой-то нелепый холодок прошёл по позвоночнику. Слишком странно. Слишком… не к месту.
Я пересела глубже на сиденье, удерживаясь за ручку двери, когда машину подбрасывало на выбоинах. Снаружи гром расколол небо пополам.
— Куда мы едем? — выдохнула я, глядя на Лукаса через зеркало. Повязка на его глазу потемнела, пропитавшись дождём, и струйки стекавшего по ней чёрного, растворившегося в воде, напоминали растёкшуюся тушь. Или кровь.
— В аэропорт. Как было велено.
— Где Роман?
— Он ждет там.
— А сейчас он где? — Я ощущала, как вопрос рождается не из логики — из паники.
Лукас смотрел на дорогу, не моргнув.
— Застрял... кое где.
Слово упало в салон, как камень в воду.
Что-то во мне дернулось. Инстинкты — острые, звериные — проснулись и зашипели.
Молчание вытянулось, как струна. Пальцы мои немного онемели.
— Ты говорил с ним? — спросила я, и голос сорвался — слишком много отчаяния, слишком мало контроля.
— Да. Вчера.
— И он… в порядке? — выдавила я.
Лукас чуть нахмурился, и его единственный глаз на мгновение задержался в зеркале на моём отражении.
Мой пульс сорвался в галоп.
Когда он наконец заговорил, его голос был тихим, задумчивым — будто он рассказывал сказку, которую давно выучил наизусть.
— Знаешь… мой отец всегда говорил, что кровь — самое важное. Что бы ни случилось, семья держится вместе. Всегда. Лояльность — не выбор, а долг. И предательство должно караться быстро.
Его челюсть резко сжалась. Машина подскочила на повороте, и я вцепилась в ручку, чувствуя, как побелели костяшки.
Он продолжил ровно, почти равнодушно:
— Мне было двенадцать, когда я понял это окончательно. Я наблюдал за ним. За тем, что он делал с женщинами, с девочками, с мальчиками. За тем, как они дрожали, когда он подходил. Это… захватывало. Я ходил смотреть тайком. Каждый день. Он предупреждал меня. Говорил держаться подальше.
В салоне стало так тихо, что я слышала, как по стеклу катятся отдельные капли.
— Но некоторые люди, — сказал Лукас, — просто не умеют слушаться. Он вырвал мне глаз утром двадцать второго марта. И это был урок. Урок, который я усвоил навсегда. Я больше никогда не смотрел. Я научился послушанию. И преданности.
Я почувствовала, как воздух перестал входить в лёгкие.
Лукас Руис — человек, которого я считала агентом, — обернулся к нам в зеркало и смотрел на меня взглядом, от которого холод становился осязаемым.
И я поняла:
Я рядом не с союзником.
Не с другом.
Не со спасителем.
А с сыном монстра, который стал монстром сам.
И мы были совершенно одни.
49
49
РОМАН
Где-то между мгновением, когда я узнал, что Ойсин Кассан — мой отец, Коннор — мой брат, когда увидел, как мою женщину вновь бросили в клетку, и когда собственная кровь потекла по моей коже ради неё, — именно там моя миссия рассыпалась в пепел. Каждый план, тщательно выстроенный годами, растворился, будто его смыло той же бурей, что ревела вокруг меня. Осталась только одна непоколебимая истина: я должен спасти Саманту. Всё остальное — дым. Всё остальное — ложь.
Я существовал от удара до удара сердца, движимый необузданной яростью, а не холодными расчётами, которые десятилетиями были моей сутью. Во мне не осталось выученного самообладания — только голая, хищная одержимость защитить то, что было моим. И именно это делало меня опасным. Опасным для врагов, опасным для себя. Люди погибают там, где разум уступает место страсти. Миссии рушатся. Ошибки становятся смертельными. Но я этого даже не замечал.