Сэм.
Её дыхание. Её боль. Её глаза, которые, несмотря ни на что, искали меня. Её страх, который вытягивал мою ярость наружу и превращал её в нечто иное — в невыносимую, прожигающую, разрушительную потребность защитить её не просто ценой крови.
Ценой всего себя.
В ту секунду я впервые в жизни почувствовал, как миссия — моя цель, моя ярость, моя священная месть — растворяется, как дым, оставляя после себя пустоту. Почувствовал, как всё, ради чего я жил, чем дышал, исчезает, как будто никогда не существовало.
И вместе с этим исчезновением осталась только она.
Сэм.
Её присутствие стало для меня откровением — болезненным, пугающим, всепоглощающим. Она стала центром тяжести, вокруг которого вращался мой расколотый, израненный мир. И в тот момент я понял, что если я сейчас брошу её ради мести, ради прошлого, ради тени прошлого — я уничтожу не только свою жизнь, но и ту единственную искру, что спасла меня.
И я не мог это сделать.
Вместе с ней — всё исчезло.
И всё началось заново.
54
СЭМ
Я почувствовала, как мир чуть заметно сместился, словно воздух вокруг нас на мгновение стал плотнее, тяжелее, когда Роман сделал свой выбор. Я прочла решение в тепле его взгляда, которое пробивалось сквозь грязь, кровь и усталость, и в том тревожном трепете, что вспыхнул у меня в животе, напоминая о том, что надежда всё еще способна жить среди хаоса. Он не бросил меня. Он никогда бы не смог.
«Я люблю тебя», — прошептала я с надрывом, чувствуя, как слёзы горячими, жгущими дорожками стекают по моим щекам, и не пытаясь их остановить, потому что именно в этот миг моё сердце, казалось, било только для него.
Его глаза наполнились слезами — редкая, непривычная слабость для мужчины, который изо дня в день носил на плечах собственные демоны. Он снова опустился на колени передо мной, будто признавая власть того чувства, которое мы ещё недавно сами боялись назвать, и заключил меня в объятия, такие крепкие и отчаянные, как будто я была его единственным остатком реальности.
«Черт возьми, детка… Прости меня…», — сказал он, и я услышала хрип дрожащего дыхания, заметила, как его взгляд цепляется за багровые следы когтей Коннора на моей шее, словно каждая царапина была нанесена не мне, а ему.
«Перестань», — выдохнула я, обеими ладонями обхватив его лицо, заставляя поднять глаза. Я смотрела на его побитое, окровавленное, потерянное лицо, пытаясь сказать ему без слов, что его выбор — не слабость, а спасение. Он отказался от своей миссии, от той одержимой мести, что годами была его смыслом, от всего, что составляло его путь, потому что выбрал меня — ту, которая никогда не просила этого, но которая отчаянно нуждалась в нём.
«Твоя мама гордится тобой», — прошептала я, чувствуя, как во мне поднимается нечто тёплое и болезненное одновременно.
Он медленно покачал головой, поднимая меня так осторожно, будто я была из стекла. Его руки уверенно держали меня, словно он был готов защищать меня от мира, от прошлого, от самого себя.
«Нет», — сказал он тихо, но в этом слове звучала странная, почти суровая нежность. — «Пока нет».
«Почему нет?» — я нахмурилась, не понимая.
Он посмотрел на меня так, будто в его груди только что разорвалась невидимая нить, удерживавшая его давно сломанное сердце. «Потому что сначала мы должны забрать детей».
Моё дыхание дрогнуло. «О, Роман…»
Я обняла его за шею, чувствуя, как по моему телу прокатилась волна энергии, смесь облегчения, страха и почти болезненного возбуждения от того, что он поставил жизнь выше смерти, даже когда речь шла о тех, кого мир уже давно перестал считать людьми. «Их уже увезли?»
«Нет. Я разместил людей в аэропорту и в порту. Если бы их вывезли — я бы уже знал».
«Тогда что мы делаем здесь, Роман? Чего ждём?»
Он глубоко выдохнул, словно хотел сохранить этот единственный миг между прошлым и бурей, которая ждала впереди. Он наклонился, поцеловал меня в нос — жест почти абсурдно нежный на фоне крови, грязи и смерти вокруг — и прошептал:
«Потому что мне нужна эта гребанная секунда».
Моя улыбка погасла, когда я вгляделась в его лицо, перепачканное грязью, рассечённое ударами. «Ты в порядке?»
Он кивнул без тени сомнения. «Да».
Я тихо выдохнула. «Как же вы дрались…»
Он слегка усмехнулся — но в этой усмешке было больше горечи, чем победы. «Он определённо мой брат».
Я рассмеялась, потому что иначе — я бы заплакала.
«Ну… в конце концов ты выиграл».
Но он ничего не ответил. Просто перенёс меня через разбитую грунтовку, словно не хотел даже одного лишнего удара ногой по земле, где я могла бы споткнуться или упасть. И в этот момент я поняла: он не победил. Не потому, что не смог — а потому что выбрал меня выше мести. И я впервые задумалась, не станет ли этот выбор рукой, которая однажды дотронется до его сердца слишком сильно, слишком больно.