– Деньги в сумке, – сказала она.
Агата взяла деньги и ушла. Вернулась с врачом. Тот долго выслушивал Джин и наконец изрек:
– Пневмония. Надо серьезно лечиться. – Он оглядел пустынную комнату, сложенную ширму у стены и вздохнул. – Хорошо бы в больничных условиях…
Агата сказала:
– У нее денег нет. – И потише еще что-то.
Врач выписал рецепты. После его ухода Агата принесла из аптеки лекарства и шприц. Сказала, что уколы будет делать сама. Успокоила Джин:
– Не горюй. Еще радоваться будешь – от такой температуры непременно выкинешь!
Джин не радовалась и не огорчалась. Ей хотелось закрыть глаза и очутиться на ферме, в своей комнате. Ей становилось все хуже. Она понимала, что обуза для Агаты, и решила: если в ближайшие дни не наступит улучшения, напишет Фрэнку.
Еще через день Агата явилась веселая.
– Ну и везет же тебе! Сейчас доставлю в больницу.
Джин не спрашивала, как удалось это устроить. Агата помогла ей одеться. У дома ждала машина, и через десять минут они были в приемном покое.
Агате тоже повезло: она избавилась от больной квартирантки. Сдав Джин дежурному врачу. Агата позвонила из телефонной кабины своему другу и сообщила приятную новость:
– Я отправила ее в больницу!.. Нашелся болван, который заплатил… Придешь?.. Бегу!
Джин лежала на прохладной простыне, укрытая одеялом в прохладном пододеяльнике. Ей было плохо. Она понимала, что уже не успеет заработать достаточной для оплаты аборта суммы, но думала об этом отвлеченно, словно не о себе, а о другом человеке. Иногда представлялось, что доктор ошибся – она не беременна. Или что был выкидыш, но от нее скрыли, чтобы не волновать. Но и к этой мысли Джин оставалась безучастной. Она засыпала и просыпалась. Вокруг все было тихо, чисто, и она, успокоенная, засыпала снова.
Она не знала, сколько прошло дней, но однажды, окончательно очнувшись, обнаружила, что в палате есть еще живая душа – молодая девушка. Где-нибудь на улице, в толпе, Джин не обратила бы на нее внимания, но девушка была первой, кого она увидела, придя в сознание, и Джин знала, что запомнит ее навсегда.
– Я давно здесь? – спросила Джин.
– Давно. Я после тебя пришла. Я каждый год здесь лежу. У меня слабое сердце… Меня зовут Бекки… – Она говорила спокойно, словно речь шла не о больнице и болезнях, а о пребывании на курорте.
К вечеру они знали друг о друге все. Бекки с восхищением смотрела на Джин:
– Ты должна найти Стива! Вы же любите друг друга!
– Пойми, я ничего о нем не знаю, кроме имени! И он обо мне ничего.
– Но почему?
– Если бы Стив не уехал неожиданно, мы, наверно, поговорили бы… Но тогда мне было все равно, откуда он и что делает.
– Ты и сейчас его любишь?
– Я всегда буду любить его.
– И он?
– Не знаю. Может быть, он забыл.
– Не говори так! У вас будет ребенок. Вы непременно встретитесь и поженитесь!
Бекки, как и Джин, исполнилось восемнадцать, но она не тешила себя любовью ни теперь, ни в будущем – она была больна. Это внушала ей сестра Сандра. Бекки и сама знала: она больна, ее удел – жить старой девой. Одни в ее положении озлоблялись на весь мир, другие становились восторженно доброжелательными, радующимися чужому счастью. Как она.
– Ты будешь счастливой! – повторяла Бекки. – В тебе есть что-то… я не могу объяснить. Но ты будешь счастливой, непременно будешь. Возьми тогда меня к себе! Я буду ухаживать за твоими детьми, это я смогу…
Впервые с тех пор, как уехала от Фрэнка, Джин смеялась.
– Я серьезно! – Бекки тоже засмеялась. – Мне ведь нельзя делать ничего тяжелого. Когда сестра выйдет за скрягу соседа, тот не позволит давать мне деньги, и я должна буду зарабатывать на жизнь сама.
Сестра Бекки Сандра работала горничной в отеле «Морской лев». От нее Бекки знала десятки историй из жизни кинозвезд и рассказывала их Джин с таким азартом, будто сама все видела и слышала.
Джин поправлялась. В те часы, когда они с Бекки не разговаривали. Джин задумывалась о будущем. Она уже знала, что беременность сохранена, время для аборта упущено – да и денег на него нет, – значит, у нее будет ребенок. До рождения ребенка оставалось больше полугода. Этот срок представлялся ей то необычно коротким, то очень длинным, а жизнь, которая начнется потом, настолько неправдоподобной, что Джин даже не пыталась вообразить ее, Ее пугало более близкое время, поджидающее за порогом больницы. В кафе Терезы она не вернется. Для такой работы она слишком слаба, да и одно воспоминание о кровати за ширмой заставляло вздрагивать.
И вот наконец ей сказали, что она здорова и может покинуть больницу.
– Прощай, – сказала Бекки.
– Почему «прощай»? Разве ты не будешь ухаживать за моими детьми?
– То была шутка.
– Значит, ты шутила, что меня ждут богатство и счастье?
На лице Бекки промелькнула улыбка.
– Нет, это серьезно.
– Спасибо… Ну, я пошла к Агате. Увидимся.
Джин вышла за ворота больницы – В жизни не видела она такого теплого, солнечного утра. Она подняла голову и взглянула на окна палаты, где осталась милая, добрая, несчастная Бекки…
Агата была дома. Она стояла спиной к двери и отжимала в ведре длинный хвост щетки. Оглянувшись на звук шагов и увидев Джин, Агата уселась на стул, принесенный Риччи. Произнесла, не выражая ни удивления, ни досады:
– Вернулась… Твоя сумка с вещами у меня.
Она вынесла спортивную сумку, которую Джин при отъезде позаимствовала у Фрэнка.
– Деньги тоже тут.
– Спасибо, Агата, спасибо за все.
– Не за что… – Агата лукавила: благодарность была ей приятна, тем более что поводы для людской благодарности она давала редко. Растрогавшись, Агата неожиданно для себя обещала поговорить с управляющим хлебозаводом, чтобы Джин взяли на работу: – К Терезе тебе нельзя возвращаться. Там нужен двужильный.
– Скажи, – спросила Джин, – кто заплатил за больницу? Тереза?
Агата от удивления даже забыла рассмеяться.
– Да ты что! Тереза ни за кого цента не заплатит! Матрос к тебе приходил. Я сказала, ты помираешь. Он ушел, а потом вернулся, дал деньги и говорит: «Везите в больницу!»
– Это Риччи, – сказала Джин.
– Какой еще Риччи? Где он живет?
– Не знаю.
– Как же ты отблагодаришь его, если не знаешь, где он живет?
– Когда-нибудь встречу и отдам. Но это не то, что ты думаешь.
– Не подходит? Принца ждешь? – уже сердито сказала Агата.
Зачем он приходил? – думала Джин. Деньги заплатил, а в больнице ни разу не был… Или это не он? Да нет: матрос, молодой… Больше некому!
Она пересчитала деньги – осталось двести пятьдесят долларов. Почти все надо отдать Агате за квартиру. Но триста пятьдесят баксов ей еще должна Тереза…
Было время обеда, но большинство столов в Терезином заведении оставалось свободными. Выпить и закусить пришли лишь несколько грузчиков, да еще две продавщицы прибежали из ближайшего магазина – эти, понятное дело, только закусить. Официант, видно, нанятый вместо уехавшего Герберта – длинный и худой, как заостренный карандаш, – носился с подносом, создавая впечатление, будто переполнившие зал недовольные посетители разрывают его на части.
Барменша, как всегда, возвышалась над стойкой. Джин показалось, что Тереза обрадовалась ей. Но узнав, зачем явилась уборщица, Тереза поскучнела. Она достала тетрадь, куда записывала долги и расходы, и принялась считать. Вычла за кофе и сандвич, съеденные Джин наутро после первой ее рабочей ночи, и выложила на стойку триста сорок пять долларов.
– Уезжаешь или в другом месте будешь работать? – спросила она.
– Не знаю.
– Выпьешь что-нибудь?
– Спасибо. Не хочу.
Триста сорок пять баксов – и это все! – размышляла Джин, возвращаясь от Терезы. На сколько их хватит? В трудные времена мать умудрялась растягивать деньги на столько, на сколько было нужно. А на сколько нужно теперь ей, Джин?