Нандир сжал челюсти до хруста. Знахарь попал в самую точку.
— Если ты хоть пальцем еще раз коснешься Ниррен, я сделаю все, чтобы твой хладный труп ели черви.
Не желая тратить лишних слов на запальчивого юношу, старейшина развернулся и ушел вслед за остальными. Арден следил за его удаляющейся фигурой и чувствовал, будто сегодня родился заново. Небо вдруг озарилось вспышкой: Арден не заметил, как солнце скрылось за наплывшими грозовыми тучами. За блеснувшей молнией потянулся раскатистый гром, раскалывая небеса пополам. Крупные капли дождя сыпались на землю, мочили его темные волосы и охлаждали разгоряченную кожу. После второй вспышки дождь разошелся до ливня, но Арден не двинулся с места. Он завороженно смотрел, как ширящиеся лужицы собирались в ручейки и уносили с собой следы крови Ниррен. Вскоре земля очистилась, и ничто не говорило о разыгравшейся во дворе сцене. Но в памяти Ардена навсегда отпечаталась та решимость, с которой ее тонкие руки выхватили кинжал.
Впервые кто-то был готов умереть за него. Впервые кто-то поставил его жизнь превыше своей.
Вернувшись в хижину, первым делом Ниррен нашла, на что выплеснуть бушующий внутри гнев. С криком она тыльной стороной ладони смела со стола все глиняные горшки. Высвобождая свербящую в сердце боль, она перевернула отцовский настил и разбросала подклад из мягкого сена по всему жилищу. Отыскав в углу все снадобья отца, она без разбору выбросила их в оконце и вылила в траву на заднем дворе. Если среди них и прятался злополучный яд, пусть лучше отравит поросль одуванчиков, чем ее соплеменников.
Немного успокоившись, она присела на свою постель и попыталась выровнять дыхание. Сегодня она спасла Ардену жизнь, и должна ликовать, но вместо положенного радостного чувства ее захватила в силки печаль. Вдвоем они, пусть и не сговариваясь, сумели загнать Нандира и его сообщников в тупик и увериться в его виновности, но это и разрывало Ниррен сердце. Она любила отца, но как простить ему предательство, не знала. Доказав правоту любимого, она потеряла доверие к родному человеку. Когда-нибудь она устанет метаться меж двух огней. Нужно это прекратить, и поскорее.
В хижину наконец-то пожаловал отец. Весь вид его кричал о том, как тот жаждет объяснений ее безрассудного поступка.
— Ты что устроила там перед людьми? Зачем пытаешься оправдать его деяния?
— Потому что прекрасно знаю, что он их не совершал. Это все ты со своим верным псом, Хадригейном, строишь козни и жаждешь сгноить Ардена со свету.
— До сих пор не могу поверить, что этот мерзавец позволил тебе ранить себя! — отец потрясал кулаками в воздухе и хрустел хрящами в пальцах, видимо, воображая, как сжимает юношескую шейку. — Наверняка это была его идея, да разве же ты признаешься?
— Нет, я сделала это сама, — жестко высказала Ниррен и развернулась к отцу. Глаза ее метали молнии, она была исполнена решимости высказать ему все, что кипит внутри. — А знаешь, почему? Потому что родной отец готов проливать невинную кровь своего народа, чтобы уничтожить одного неугодного ему человека. Не хочешь ли рассказать людям, кто отравил тех несчастных? Или это сделать мне?
Отец сразу помрачнел.
— Это он научил тебя своим играм? Так пусть ни на что не надеется: никто в эту чушь не поверит. — Затем он устало вздохнул и присел рядом, протирая вспотевшее лицо ладонью. Уже тише он добавил, беря доверительную ноту: — Прошу, не верь ему, дочь моя. Меня уже долго терзает дурное предчувствие, и оно неразрывно связано с Арденом Безродным. Я чувствую, что он сведет тебя в могилу, если не прекратить ваши встречи.
— Встречи можно прекратить, отец, но нельзя оборвать чувства. Ты ничего не добьешься, если заточишь меня в клетке, точно зверя. Любовь вечна и умеет ждать.
— Нечего ждать, Ниррен! К Самайну ты будешь женой Хадригейна, хочешь ты этого или нет. Вот тебе мое отеческое слово.
С тем отец ушел из хижины, оставив Ниррен наедине с ее горем. Что бы они ни делали, все оборачивалось против них. Как бы ни пытались отщипнуть счастья для себя, их обирали до нитки, оставляя ни с чем. Ардену грозила гибель, ей — несчастливый, нежеланный брак. И единственное, что теперь способно было помешать чужим планам — это их смерть. Но умирать Ниррен не торопилась, нет.
Настало время побега.
Трое сидели у вечернего огня в доме знахаря, погрузившись в нелегкие думы: Нандир, поглощенный мыслью о расправе с неугодным колдуном, Хадригейн, его преданный воин, таящий в прищуре глаз жажду преступного деяния, и Альвейн, мрачный от предчувствия надвигающейся беды. Долгое время все трое безмолвствовали, собирая воедино мысли, но тут Нандир заговорил:
— Накануне мне было видение. Яркий сон, и все вокруг — настоящее, как сейчас, когда гляжу на ваши лица. И видел я мою любимую дочь, убегающую через леса и холмы, да не одну, а за руку с безродным колдуном. Они надумали сбежать, и, чует мое отеческое сердце, все произойдет этой ночью. Руны согласились со мной в этом и предупредили о тревожном будущем. Мы обязаны их остановить.
Альвейн помолчал немного, а затем поинтересовался у старейшины, не скрывая издевки:
— Ты ведь о том и мечтаешь, чтобы избавиться от моего бывшего ученика, и раз так, то разве не лучше, если он сам покинет общину?
— Но не с моей же дочерью, помилуй тебя боги! — взорвался Нандир и даже пристукнул посохом по земле. Огонь гневно рассыпался снопом искр, едва не подпалив Альвейну длинную седую бороду. — Уж этого я не допущу и костьми лягу, чтобы Ниррен не покинула родных мест ни сегодня, ни когда-либо после. А что до судьбы юного колдуна... Здесь есть, о чем подумать.
Хадригейн, будто следуя мысли старейшины, продолжил:
— Если подойти к делу с хитростью, можно избавиться от Ардена тихо и незаметно, а люди пускай думают, что ушел сам.
— И сердце Ниррен будет разбито вдребезги, что погубит ее чувство к честолюбивому выродку, — закончил мысль Нандир, перехватывая взгляд своего верного воина, и расплылся в довольной улыбке.
Один лишь Альвейн не желал радоваться открывшейся перспективе. В груди его взвилась буря негодования.
— Вы что же, задумали его... убить?
Нандир резко повернул к старику голову и окатил ледяным взглядом.
— Я знаю, Альвейн, он был все равно что сын тебе, но опомнись: неужели не видишь, на какой скользкий путь встал твой бывший ученик? А как он отверг твою мудрость, возомнив себя всесильным? Это уже не тот Арден, которого ты знал еще мальчишкой, чумазым и беспомощным. Прошу, не позволяй прошлому застилать тебе глаза, мой друг. Он предал тебя единожды, а кто вкусил сладости предательства, непременно сделает это снова.
Старик был не глуп, и все же чувство печали и преждевременной потери сковало его внутренности. Он вспомнил, как впервые нашел Ардена мальчиком, брошенного в канаву и надрывно ревущего среди тел родных, пожранных смертельной хворью. Тогда шел ливень, и стенки оврага превратились в скользкую грязь, по которой выбраться ребенку не представлялось возможным. Как вчера, он вспомнил его большие серые глаза, сверкавшие от слез, и измазанные грязью щеки и ладони от беспрестанных попыток выбраться из овражьего заточения. Сид смилостивился и приютил дитя, которого не прибрала к рукам смерть, не поразила страшная болезнь, и воспитал из него достойного преемника. Как же так вышло, что Арден вместо благодарности и почтения выказал ему лишь презрение? Разве не был Альвейн ему лучшим отцом и проводником в этом большом и сложном мире?
Сид опечалено склонил голову, не сумев подобрать слов, чтобы ответить старейшине.
— Мне страшно представить, что этот спесивец способен сотворить с моей Ниррен, на что он вообще способен, открыв неведомое нам доселе знание. Я не могу допустить, чтобы он был рядом с ней, слышишь, Альвейн?