Она была ни на кого не похожа.
Мы поужинали. Солнце село. Разговор тек удивительно легко, однако после того, как тарелки опустели, в воздухе снова повисло какое-то ожидание. В нем гасли слова и улыбки, исчезла непринужденность. Мы оба замолчали.
– Мне пора, – сказала она наконец.
– Если хочешь, оставайся, – предложил я.
Ну что еще можно было сделать? Нельзя же заставить ее остаться или взять назад свое предложение… Ладно, пусть все идет как идет.
Я смотрел в ее глаза, она – в мои.
– Не могу, – произнесла Хейли. – Замечательный вечер. Правда.
Я с улыбкой поднялся. Что скрывать, я был бы рад, если бы она захотела остаться. Благие у меня намерения или нет, но мне не чуждо ничто человеческое… Хотя в душе я обрадовался, что у нее хватило сил сказать «нет». Почему-то мне казалось – если она сейчас согласится, с нею все закончится так же, как и со всеми остальными.
Провожая Хейли к лифту, я потихоньку вынул шпильку из ее волос. Она не заметила – заправила прядь за ухо и улыбнулась, глядя на меня.
– Завтра в то же время? – спросила она.
– Да.
Я сидел, откинувшись в кресле, у себя в офисе в «Галеоне», глядя, как мама с папой входят ко мне в кабинет и садятся напротив. Отец, как всегда, с важным видом, будто многого добился в жизни. Ну, поскольку обсирался он в любом деле, что бы ни затевал, то на этом конкретном поприще да, признаю, он действительно усердно трудился и, без преувеличения, кое-чего достиг.
Он поддернул брюки и уселся в кресло напротив меня. Удовлетворенно вздохнул. У мамы, по крайней мере, хватало тактичности не пыжиться – она понимала, что они с отцом ведут себя как пиявки. Когда им показалось, что мы с Брюсом можем стать для них источником дохода, они просто-напросто перестали работать. Единственное, чем занимались, – каждый месяц предпринимали попытки выудить из нас деньги.
Брюс пытался положить этому конец и посылал их.
Что касается меня… Думаю, это мое слабое место. Состоятельные люди видят мир с другой стороны – и этот мир чертовски циничен. Куда ни глянь, все жаждут денег; пока не стал богатым, я этого не замечал. Большинство людей воспринимали меня исключительно как источник финансирования. Но я не всегда купался в деньгах, да и вообще, обычно своих детей родители просто любят. Наши, похоже, заходили к нам, только когда им требовались деньги. Я был уверен, что отец попросту проигрывал большую часть того, что получал от нас, а меньшую тратил на всякую глупую хрень.
Наверняка в этом не было смысла. И все же, когда они заводили разговор о своих финансовых трудностях и просили помочь, я не мог отказать – чтобы не портить себе настроение; так проще, чем отбиваться. Мне только хотелось, чтобы они не считали эти деньги легкими – пусть постараются убедить меня, что им необходима поддержка. Ну и нравилось слушать всякие идиотские истории, которые они каждый месяц выдумывали. Какая-то странная, кривая и болезненная связь с детством. Моя ежемесячная доза ностальгии стоимостью всего-то несколько штук.
– Сынок, мы в трудном положении, – начал отец.
– Правда?
– Мы так хорошо продвинулись с идеей автомойки, а тут вдруг этот хрен Симмонс заявляет, что хочет удвоить первоначальный взнос за участок в Кингстоне. Представляешь? Ломит цену, будто это центр Нью-Йорка, а не задрипанный, захолустный городок!
Папа у нас просто актер, из тех людей, что последний доллар у старухи выманят и глазом не моргнут. Наверное, этим бы и занимался, если бы я каждый месяц не накачивал его деньгами.
– Правда? – спросил я снова.
Мама и отец посмотрели друг на друга. Иногда мне казалось, они все-таки смущаются, что приходится устраивать целый спектакль. А я ждал – мне хотелось побыстрее покончить с финансовой частью и просто поговорить. Наверное, это выглядело жалко. Получалось, я платил отступные, деловая часть встречи завершалась, и только тогда мы начинали разговаривать друг с другом, как нормальная семья.
– Если мы внесем еще десять тысяч, то решим проблемы с банком, – сказал отец. – Они не дадут кредит, если мы не увеличим первоначальный взнос.
– Хорошо. Если ты считаешь, что этого хватит.
Мой голос прозвучал холоднее, чем мне того хотелось, однако я не стал извиняться. Я бы мог простить им многое, но внутри у меня вдруг поднялась волна горечи. Горечи, гнева, раздражения… Я уже нисколько не сомневался, что это они убедили Зои вновь сунуть нос в мою жизнь.