Именно в эти моменты он понимал, за что любит ее так сильно, чувствовал, что околдован и не хочет, чтобы это наваждение прекращалось. Но прекращалось все очень быстро, и их разговоры, увы, шли всегда по одному сценарию.
После одной особенно яркой ссоры, они, как это часто бывало, лежали на полу, истерзанные непониманием и обидой. Говорить было сложно, даже больно, но Катя не могла молчать больше минуты.
– Ты не видишь, что со мной происходит. Я ничем не интересуюсь, я просто деградирую, я даже работать не могу.
– Я тоже не могу.
– Но я-то из-за тебя!
– И я из-за тебя.
Она резко перевернулась, оказавшись сверху, ее волосы закрывали все вокруг, как шатер.
– Митя! Зачем же мы тогда так мучаемся, если мы любим друг друга?
– Затем, что Машу я люблю тоже. И не сделаю ей больно. Слезай.
– Не слезу.
– Кать, мне пора.
Она перебралась на диван, забилась в угол, как наказанный ребенок.
– Получается, что ее ты любишь больше?
– Ты всегда знала, что я никогда ее не брошу, что я каждый раз буду вставать и уходить! Ты соглашалась на это, я никогда тебе не обещал другого!
– Но почему…
– Потому что это семья, ты не понимаешь?
– Нет…
– Да, откуда тебе знать, ты же живешь одна, как волчонок, ты никогда не знала, что это такое – любить свою семью, – он уже не понимал, что говорит, машинально зашнуровывая ботинки, – ты не представляешь, как это ценно и дорого, этим нельзя пожертвовать ради какой-то там любви!
Она уже стояла рядом. Он увидел это только когда разогнулся. И испугался ее черного немигающего взгляда.
– Волки как раз стайные животные. Они не живут одни. Поэтому я не волк. Была бы я волчонком – перегрызла бы тебе горло за эти слова.
– Кать, я, кажется… да… Я просто не терплю требований!
– Вон пошел.
– Что?
– Вон!
Она толкнула его на лестничную клетку и захлопнула дверь.
Он больно ударился плечом, но проорал:
– С удовольствием пойду! Мне есть, куда идти, сиди здесь одна!
Он знал, что она слышит. Она, разумеется, слышала. Стояла, прислонившись спиной к двери. Идти не могла. Просто оцепенела. Слышала его шаги на лестнице. Ноги подогнулись сами, она кое-как села. И он сидел на ржавом ограждении в ее дворе. Знал, что она видит его в окно. Может увидеть. И позвать. Понимал, что надо уходить, но встать не мог. Да, надо было уходить. Митя знал, чувствовал, что она думает о том же.
Нет, она думала совсем о другом.
В памяти вспыхнула одна минута из детства. У тренера были дочки-погодки, они вместе часто играли. Вечером отец приходил за ними и забирал домой. Однажды их забрала мать, его жена, и Виктор Игоревич растерянно бегал по двору, заглядывая за деревья, пытаясь отыскать дочерей.
Увидев Катю, кинулся к ней с вопросом: «Привет, ты моих не видела?».
Она молча покачала головой, не рассказала ничего. Хотела еще немножко его помучить неведением, страхом. Чтобы он почувствовал ужас одиночества, на лишнюю минуту стал ее собратом, когда ты – ничей.
А сейчас эта сцена всплыла перед ней со всеми подробностями – цветущим летним жасмином, пустым и гулким летним коридоров – все дети разъехались по своим домам, вечерними звуками, разговорами, людьми, спешащими с работы.
Она внезапно поняла, чего хочет – внутри тяжело билось мощное намерение, но вот намерение на что, она не знала. Рядом на вешалке громоздились куртки, не убранные с зимы. Она сняла ту, что была сверху, взяла ключи и вышла в темноту.
Во дворе уже никого не было, машина стояла грязная.
На улице к ней подъехало такси, Кате сразу захотелось в него сесть. Автоматически сунула руку в карман куртки, вынула какую-то бумажку, думала – деньги.
Водитель как раз спросил адрес.
Адрес был написан чужой рукой, рукой Георгия… Понятный, разборчивый почерк…
– На Никитскую.
Да, третий этаж. Наверное, это тот самый дом, поход в который она откладывала годами. Теперь откладывать было уже некуда – это было единственное, что оставалось сделать.
Какой прекрасный, должно быть, это был подъезд лет тридцать тому назад. С деревянными перилами, может быть, с коврами. И очень старый лифт, странно, почему его до сих пор не заменили.
Катя повоевала немного с дверью, вышла, осмотрелась. Никаких запахов – мусоропровода нет. Неяркий свет, две двери, обе без номеров.
Какая же?
Одна была без звонка. Подошла, постояла рядом, положила руку на ручку.
Внезапно ручка сама дернулась, и дверь распахнулась. За дверью стояла старуха, кажется, она так и стояла здесь все это время.