Просто каталась, радуясь городу, который как-то неуловимо изменился, не думала о маршруте, поэтому сама удивилась, припарковавшись у знакомого подъезда в Текстильщиках.
«Ладно, пусть, – решила она, обиженно косясь на молчащий телефон, – раз так, то просто увижу его на минуточку. Увижу, и все пройдет. А потом Альберт позвонит в бешенстве, спросит, где я шляюсь ночами, накричит на меня и снова будет ждать на лестнице, потому что у него нет ключей. И больше уже никогда не оставит меня одну. Я только увижу, и все».
Но встретить его так и не удалось. Она даже позвонила в звонок – никто не открыл.
Похоже, Митя уехал, как это часто бывает. Или не ночует дома. Или…
Сонька! Сонька, вот кто мог точно знать, где он шляется ночами.
Почему-то позвонить по телефону просто не пришло в голову. Езды было бы минут пятнадцать, если бы не пробки, от которых Катя уже отвыкла.
Проталкиваясь в сторону центра, прикидывала разные варианты: где и с кем он может быть.
Сонька должна знать, они стали с ним так близки в последние месяцы. Это чувствовалось по неопределенным паузам в телефонных разговорах, которые были наполнены тишиной и смыслом – одна умышленно не спрашивала, вторая умышленно не рассказывала. Но это лишь дружба, не более того. Плюс работа, насколько Кате удалось понять, съемки нового фильма вот-вот начнутся, а Соньке надо где-то работать…
Дверь открыл сам Митя. Вот просто взял и открыл. Словно стоял за порогом и ждал. В Сонином белом банном халате, который на мужской фигуре не запахивался полностью и открывал волосатую грудь с нательным крестиком, какими-то иконками… не разглядеть, было темно.
И не иконки поразили Катю – их она уже видела. Этот халат. И то, как он открыл дверь.
Вся картина жизни стала в этот миг совершенно ясна, даже странно, как она не догадалась раньше.
Потрясенная, она стояла в дверях, разглядывая любимого человека… Вспоминала, сколько его не видела. И не испытывала радости.
По другую сторону порога он, готовившийся к их встрече последние двое суток, тоже был застигнут врасплох и молчал, машинально продолжая вытирать мокрые остатки волос.
Хотелось сказать хотя бы: «Привет», нужно было это сказать, но звук не шел. Сначала от неожиданности, а потом от понимания ситуации.
«Черт возьми, она подумала … Что тут можно подумать? Но ведь это же не так».
Раскрылись двери лифта, вышла Соня. Обрадованно ахнула, не поняла, удивилась.
Катя оттолкнула ее и побежала вниз по лестнице.
– Да не специально я, как ты только мог такое нафантазировать!
– Специально! Ты все делаешь специально, ты знала, что она придет, знала! – орал уже одетый Митя, – ты хотела ей продемонстрировать, что я у тебя в квартире.
– Что ты такое плетешь, ничего я не знала, она внезапно приехала, ты же ее знаешь…
– Ах, какой это лепет!
Соня смотрела на него с легким удивлением и не узнавала.
«Какие, однако, дела… Ему всегда нужна будет только Катя, что бы она ни вытворяла, что бы он ни говорил о ней… Он может бояться ее до дрожи в коленках, бояться ее выходок, истерик, шантажа, но влечение к ней все равно окажется сильнее. Это болезнь, да, болезнь. Называется – любовь. А ты можешь разбиться ради него в лепешку, сидеть ночами над его безумными идеями, вникать в его жизнь, вытирать сопли, а он даже не заметит, поглощенный только отношениями с ней, даже если она далеко, замужем, трижды замужем, черт возьми».
Это внезапное открытие так поразило ее, что она перестала слушать Митины крики и обвинения.
Видимо, он воспринял ее долгое молчание как признание вины, потому что вышел, хлопнув дверью так, как это было невозможно сделать технически – дверь была легкая.
«Как хорошо, что он ушел, не пришлось выгонять. Что же с фильмом теперь будет, он меня не оформит в группу… И к лучшему, к лучшему, не видеть этого всего. Но как жалко потраченных сил, времени, денег же не заплатили пока ни копейки, только «завтраками» кормят… Устроит он теперь завтрак…».
Но Митя вовсе не думал о ней. В голове все полыхало, как на пожаре. Продуманный до мелочей план рухнул, теперь уже ничего нельзя было изменить, Катя потеряна безвозвратно.
Он хотел выпить, но знал, что завтра встреча Казакова с читателями, нужно быть трезвым, нужно использовать этот шанс, чтобы просто увидеть ее.
Митя не думал о том, что сам оттолкнул эту девочку, что сейчас оттолкнул Соню, что может жалеть об этом поступке с тем же отчаянием. Нет, он не мог думать на перспективу. Только сейчас, только одна картинка перед глазами – профессиональная деформация, можно сказать мягче – особенность.
Маши, конечно, дома не было.
Весь вечер он просидел с рюмкой корвалола над изрезанными диалогами, подправляя, шлифуя, выполняя эти мелкие почти механические действия.