Катя спросила их по-английски, сколько денег им нужно. Оказались какие-то смешные деньги, около двух евро.
Катя вынула из кармана сорок евро и положила им на столик.
Они остались сидеть, раскрыв рты, а она вышла в теплую пеструю венскую осень с ощущением полнейшего счастья.
Впереди был очередной напряженный вечер. Деньги – это все, что она могла сейчас кому-то дать, все, что имела. Хотя, нет, что это она…
У нее же был муж. И ему нужна была забота в виде завтрака, ужина, такси, чистого воротничка, расчески и ее бесконечной любви.
Да. Бесконечной любви, именно так.
В Вене все прошло особенно успешно для Альберта – эти выступления не были запланированы, так сказать, сверх программы. Местное издательство вымолило две встречи с читателями, и прошли они лучше всяких ожиданий.
Из Вены они вылетали в Москву, и Катя крепко прижимала к себе сумку со всеми документами, включая билеты на вечерний рейс. Долгожданный рейс не то чтобы домой… но хотя бы в русскоязычную понятную среду.
В такси Альберт говорил о себе, о том, какие вопросы были из публики, чем отличаются вопросы в разных странах, почему успешны его книги.
В накопителе перед вылетом он уже перешел на более нейтральные темы – о погоде, об устройстве самолета, о том, что нужно будет сделать дома.
О Кате он не спросил ничего. Он вообще ни разу не спросил ее, почему она не приходит на эти его выступления.
Поначалу она приходила, но раз на десятый ей стало страшно – Альберт в эти часы становился совершенно чужим для нее человеком.
Чужим и неприятным. Он купался в собственной славе, и это почему-то мешало Кате любить его. А свою любовь к мужу она оберегала ревностно, убежденная, что эта ее семья – подарок небес, не иначе.
С замиранием сердца она ловила самые простые моменты – его обращение к ней «дорогая», их общие вещи, общий багаж, общую фамилию. Готова была расцеловать стюардессу, которая любезно обращалась с вопросом: «Ваша супруга желает сидеть у прохода или в центре?».
Альберт всегда прижимал маленькую Катю к себе, наклонял к ней голову так, что грива волос совершенно закрывала его лицо и шепотом спрашивал: «Где ты хочешь сидеть, малыш? Давай у меня на ручках, а?»
Все это были какие-то удивительные подарки внесезонного Деда Мороза – все эти утренние объятия, кольца на пальцах, беглые поцелуи в затылок, одинаковые свитера и кроссовки, главное – местоимение «мы». Первое в ее жизни.
Она ни к кому не ревновала Альберта, хотя, поклонницы у него были, дарили цветы, отстаивали очереди за автографами. Но они сливались для него в одно невнятное пятно, никакой опасности представлять не могли, и Катя это знала.
Тихая бывшая жена звонила, не устраивая сцен, рассказывала о домашних делах, о детях, никогда ничего не просила.
Сам Альберт о ревности и не думал, в его мире Катя принадлежала ему наравне с чемоданами и джинсами, женщины никогда его не бросали, а отсутствие такого опыта обычно расслабляет.
Он был зациклен на себе, но мягок и добр, голоса не повышал, не сердился, не сравнивал Катю с бывшей, не заострял внимание на ее промахах.
«Научишься», – добродушно хлопал ее по плечу, когда она забывала, сколько капелек оливкового масла нужно добавить на его бутерброд с моцареллой.
И она училась, понимая, что подруги великих людей обязаны это делать, обречены брать на себя все земное, пока их спутники покоряют мир и человеческие сердца.
– Крупный талант, живой классик, – печально говорил его агент Сурик, сидя позади Альберта в самолете и накручивая на карандаш прядь его волос.
– Убери руки, – сердито обрывала его Катя, но, на самом деле, она не сердилась.
Она знала, что имела право охранять волосы своего мужа от чужих посягательств – единственная, ей было приятно наливать ему воду в стакан, застегивать куртку и взбивать подушку.
Он не смотрел на часы, никуда не вскакивал, не улыбался виновато, не уходил ни к какой другой жене, а, напротив, доверял Кате свое расписание, свои встречи, поезда и покорно шел за ней, отложив ноутбук, когда она подходила и целовала его в шею: «пора».
Да, Катя пока что чувствовала себя чужой на этом празднике жизни, но она была безгранично счастлива. Тем более, что впереди была Москва.
Даже в узком просвете иллюминаторов ее ночные огни отличались от огней любого другого города.