Чета Казаковых жила в новой квартире, в которой до сих пор еще витал призрак ремонта – везде валялись какие-то винтики, дощечки, непарные ручки – прислуга не рисковала выбрасывать эти вещи без согласования с хозяевами, а сами хозяева даже под страхом страшной смерти не смогли бы сказать – что и для чего предназначено.
Одна комната из четырех была завалена коробками, содержимое которых до конца не было никому известно. Альберт привез из дома кучу бумажных книг, но застекленный стеллаж под них сделать так и не успели, Катя собиралась дома кое-что шить, поэтому перевезла свои машинки-оверлоки и даже два манекена, но уже через неделю поняла, что заняться этим не удастся. В этой же комнате стояла гладильная доска и диван, заваленный всем, чему не нашлось места в других комнатах.
Когда приезжали гости, Катя обычно стаскивала туда все, что казалось ей в квартире лишним и нарушало порядок, вплоть до собственной обуви из коридора. Потом эту обувь она неделями не могла найти и просто покупала новую пару. Комната была почти двадцатиметровая, с большим окном на солнечную сторону, но обитатели квартиры любовно называли ее «чуланом», хотя в доме существовала еще и кладовка приличных размеров – для хранения пылесосов, бытовой химии и прочей утвари.
Выйдя из душа, Альберт молчал.
Катя весело врала, щебетала, а про себя думала, что ничего более отвратительного в жизни еще не испытывала. И надо как-то заканчивать эту некрасивую роль гулящей жены. Еще раз удивляясь про себя Митиному терпению в аналогичной ситуации, она твердо решила рассказать Альберту правду, тем более что уехать снова на съемки возможности не было, а так долго не видеть Митю ей казалось невероятным.
Вечером пришли какие-то гости, она машинально улыбалась и подавала на стол блюда, купленные уже готовыми в супермаркете на первом этаже соседнего дома.
В поисках лопатки для торта она забрела в «чуланчик». Сразу закрыла дверь изнутри на ключ, чтобы никто из гостей не пошел помогать ей и не увидел бы этот жуткий бардак.
Лампочка здесь была тусклая, в темноте Катя упала, разбила колено обо что-то тяжелое, почти взвыла от боли. Нога распухла и болела, нужно было приложить лед. Но выходить из комнаты в таком виде и душевном состоянии казалось немыслимым. Да, это был обогреватель, неудачно прислоненный к шкафу. Какой же тяжелый.
Боль сделалась терпимой, но внезапно перешла в другое качество – возникло гадкое чувство, что все неправильно, не по-настоящему, словно она играет в кукольный домик, а сама в нем не живет. Боль все явственнее разливалась внутри, от разбитой коленки шла куда-то выше и выше…
Катя забралась на диван, разгребла наваленные на нем рубашки и рукой наткнулась на что-то твердое. Вытянула – оказалось, дневник. Ее собственный дневник.
В дверь никто не стучался – видимо, гости разошлись, а муж опять не заметил ее отсутствия.
Она устроилась так, чтобы ничто не давило на больное колено, и начала перечитывать все записи с самого начала.
Оказалось, что картинки, перемежающие маленькие ее записки, были своеобразным отражением мыслей, событий, кодом, который могла расшифровать она одна. И ручка оказалась очень кстати.
«Сонька так странно рассуждает о любви. Вроде и есть она. Но все у нее так просто – если совпало, то плюс это… а не совпало… Никакой романтики. Нет, я понимаю, запах. Или голос. Или сексуальное влечение. Все вместе это может давать определенную картину, но саму любовь, как и жизнь, человеку не под силу разгадать, так разложить, как она разложила. Что кто кому дает… А как же любовь без взаимности? Она же существует! А в правила не вписывается. Если бы Митя меня не любил, я бы его любила? Да. А он меня любит? Разумеется. Что-то дает? Да что он может дать! Мне все дал совсем другой человек, а я от него все равно бегаю к Мите. А Альберта я люблю? Нет. Любить можно только одного. Почему я его не люблю? Кажется, потому, что он не любит меня. Можно простить человеку любые гадости, подлости, можно простить предательство, если уверен, что он любит тебя. А когда он тебя не замечает, то все остальное не имеет никакого значения. Потому что это не ты его жена, а любая другая, всякая. Это не со мной он живет, меня он так и не узнал за этот год. И нечего больше думать, когда решение принято. Нужно просто понять, как сообщить ему об этом. И как вернуться из этого этапа жизни не назад, а вперед. С Митей».
Альберт утром сразу же заметил этот дневничок на подоконнике.
Зачем он зашел в чулан – неизвестно, однако зашел, обнаружил и повертел в руках, вчитываясь. Таким задумчивым его и застала Катя.
– Ты его нашла?
– В смысле – нашла? Он не терялся.
– Он не терялся, – Альберт улыбнутся так, что сердце ее упало куда-то вниз и часто-часто там забилось, – я его специально спрятал между диванных подушек. Приходил и читал, когда тебя не было дома.
– Я его от тебя и не скрывала, – пролепетала Катя, – ты сам видел мои рисунки, даже, помнишь, хотел их показать психологу?
– Но последнюю запись я еще не видел. Она новая, кажется, вчерашняя, – он закрыл книжечку, положил на место и теперь стоял и смотрел на нее в упор.
Ровно, почти без выражения, испытующе.
Их теперь разделял только ворох постельного белья в Катиных руках. Она вцепилась в эти тряпки, словно они могли защитить ее от неминуемой судьбы. Ладони стали влажными, костяшки пальцев даже побелели от напряжения.
– Значит, ты прочитал.
– Да.
«Господи, сделай что-нибудь, – взмолилась она, – не делай такие большие паузы между репликами».
– И что ты скажешь?
– Относительно прочитанного?
– Альберт!
– Ты впервые в жизни на меня кричишь.
– Прости.
– Нет, отчего же. Это даже показательно, – он потряс раскрытым дневником, – я рад, что у тебя такие умные подруги, что вы обсуждаете не тряпки, а довольно высокие материи, любовь, например. Ты ведь считаешь это высокой материей, как я понял?
Он положил книжку обратно на подоконник и подошел к Кате. Она же заметила это только тогда, когда ощутила запах его волос близко-близко. Он улыбался едва заметно и был в тот момент не просто красив…
Если бы ее спросили, каким она представляет Бога – она описала бы его именно так. Красота зрелости – мелкие морщинки у глаз, горькая складка рта, сожаление во взгляде.
– Я был тебе плохим мужем, Катерина.
– Был?
– Да, был, – кивнул он, прижав ее всю к себе вместе с ворохом постельного белья, – теперь я буду хорошим мужем. Другим. Тем, которого ты достойна, – уже почти прошептал он, накрывая ее губы своими.
Спустя полчаса они валялись все на том же диванчике, совершенно не рассчитывавшим изначально на такую богатую биографию. Мирить супругов – это вам не хлам на себе держать.
– Понимаешь, детка, – продолжал Альберт свои рассуждения, – никому не дано разгадать любовь. Как и жизнь. И делать этого не надо, это пустая трата времени. Ты же не разгадываешь, как устроен помидор, ты просто ешь его. И ты не сомневаешься, что это – помидор – по виду, вкусу и запаху. И если даже тебе скажут, что это не помидор, ты все равно не поверишь и продолжишь его есть. К чему тогда вся эта растяжка мозга?
Одной рукой он наматывал на палец длинную прядь Катиных волос, второй упирался в пол, чтобы не упасть – вдвоем здесь было совсем тесно. Говорить больше не хотелось, хотелось – есть помидор.