– А работа? Как мы будем работать вместе?
– Как и работали. Ты увидишь, это ничему не мешает, – заверил ее Митя, и Соне сразу показалось, что он очень опытен в таком формате отношений. Что-то в его голосе заставило ее думать именно так.
В любом случае, шла работа, шла весна…
В первый же настоящий теплый день она мыла окна в своей квартире. Его даже не заметила. Зато он, стоя на тротуаре, оцепенел от ужаса – он решил, что она сейчас спрыгнет вниз. Позвонил, разумеется, Соне, к которой и шел. Она успокоила его как могла, а потом еще долго успокаивала дома, объясняя, что Катя уже давно здорова и живет собственной жизнью, а суицидов и прочих проблем больше не будет.
– Почему-то мне в это с трудом верится, – вздохнул он и пошел в душ. Долго плескался, потом, по-видимому, начал бриться.
Именно в этот проклятый момент и зашла Катя. Из душа Митя не мог слышать звонка, да Соня ее и не ждала. Открыла и ахнула.
– Ну что ты, не такая уж я и уродка, – Катя бесцеремонно вошла и стащила с себя кроссовки, – дай тапочки какие или носки, – я в лужу наступила. Можно, я у тебя побуду? Я не могу в этом доме долго находиться, такое чувство, понимаешь, словно там его труп лежит… Или ты не одна? Это что-то новенькое, рассказала бы, – Катя улыбнулась, – я на минуту, только носки сухие дай.
И растерянная Соня пошла в спальню рыться в ящиках комода. По закону этого жестокого жанра из ванной вышел Митя, не утруждая себя полотенцем, и крикнул в глубину спальни:
– Ты трусы мои не видела? Они могут в джинсах быть, посмотри там…А то приду домой, мои меня без трусов увидят – сразу поймут, где я их оставил.
Соня пулей вылетела из комнаты, и, встретив ее взгляд, Митя понял, что произошло что-то страшное. Он уже начал догадываться, что они не одни, но ему и в голову не приходило, кто именно стоит в метре от его голого тела.
Все трое замерли от полнейшей невозможности происходящего, а Митя еще и от страха. Его как парализовало – он не находил в себе сил даже прикрыться, да просто шевельнуться, не отводил взгляда от Сониного лица, скованного ужасом.
Вдруг сзади звякнула пряжка ремня и голос, от которого похолодели все его внутренности, с деланным равнодушием произнес:
– Твои джинсы здесь, в коридоре, видимо, порыв застиг вас прямо у двери. Это бывает. Но трусов в них нет. Сонька же не я – она педантична и все раскладывает по местам даже в пылу страсти. А твои домашние, думаю, и не к такому уже привыкли.
Нет, это был страшный сон. Он спиной чувствовал, что она протягивает ему джинсы, но обернуться было нельзя.
Соня, Сонечка, родная. Соня почувствовала.
– Кать, это не то, что ты думаешь.
– Удивительно, ты такая умница, а выбрала самую банальную фразу.
– Кать…
– Не подходи ко мне. А голозадый юноша отомрет или так и останется парализованным от страха – как памятник собственному скотству?
– Да не надо так, он просто испугался…
– Правильно испугался. Только ты смотри, лошади, когда пугаются…
Дальше все задрожало и повалилось вниз – кухонный проем с пятном света, коридор, в нем Сонин силуэт…
Очнулся Митя уже на полу. Соня не смогла его сдвинуть с места, но укрыла полотенцами и банным халатом. В прихожей на уровне его лица стояли кроссовки…
– Да нету, ее, нету, сразу убежала, кроссовки оставила, – Соня выставила их на лестничную клетку и хлопнула дверью, – ну, получилось так. Не убиваться же теперь.
Митя слабо застонал.
Катя заметила отсутствие кроссовок только дома. Ноги безнадежно промокли, она чихала, но физическое недомогание было даже приятно – оно заглушало душевную боль.
К ночи она слегла, жар был страшный. Они оба могли явиться к ней, как ни в чем не бывало, в глубине души ей даже хотелось этого – хотелось, чтобы они плакали и оправдывались, а она закатила бы истерику или просто умирала бы молча и гордо, в любом случае, они втроем были бы снова а одном пространстве.
Но никто не приходил. Она была одна. Отрезана.
Дело было даже не в том, с какой легкостью этот человек, открывший для нее саму любовь, предал ее.
Нет. Кажется, было не так важно, что все его оправдания казались ложью – он бросил ее ради Маши, а сам тут же оказался в постели другой. Не нужна была ему ни эта другая, ни Маша, ни кто-то еще. И он тоже говорил о своих.
Нет. Это был просто обман, обман с самого начала. Наверняка они высмеивали ее, лежа в постели, он, округляя глаза, рассказывал Соньке про «чокнутую Катю», а Соня звонко смеялась, запрокидывая голову назад, как она одна умеет. И с самого начала они были вдвоем. Остальное – просто ложь и лицемерие.
«Но какое злое, – думала она, проваливаясь в забытье, – за что… Они и сейчас там вместе. Думаю, что и дальше будут надо мной смеяться, обманывать эту дуру Машу»…