Его задница движется взад-вперед, колени упираются в матрас, а лицо уткнулось мне в шею, пока я глажу его крепкую спину и волосы. Я чувствую, как с каждым его толчком сжимаются стенки моего влагалища.
— Адди!
Я бы усмехнулась, однако я погрязла в своих собственных грехах.
— Не останавливайся, — шепчу ему на ухо. — Я снова на грани. Кончи вместе со мной, Рис.
— Черт! — рычит он, приподнимаясь и упираясь кулаками по обе стороны от моей головы.
Он доводит нас обоих до оргазма всего за шесть мощных толчков. Его освобождение обжигает меня изнутри, и я жажду впитать каждую каплю.
Наше тяжелое дыхание заполняет тишину, отражая неровный ритм наших сердец, бьющихся в унисон. Рис все еще внутри меня — наполовину твердый — и я хочу обхватить его ногами, чтобы не дать ему выскользнуть.
— Адди.
Он прижимается лицом к моей шее, его нос касается линии моего подбородка, прежде чем он поднимает голову, чтобы встретиться со мной взглядом. Мне кажется, это несправедливо — изучать черты и контуры лица, о котором я мечтала с семнадцати лет.
Почему из всех мужчин на планете это должен быть именно он? Парень, который мог бы перевернуть с ног на голову столько жизней, если бы кто-нибудь узнал правду.
Тем не менее, когда он поднимает руку и вытирает слезинку, я инстинктивно прячусь лицом в его ладони. Когда его губы касаются моей щеки, я крепче обнимаю его за шею.
Мы лежим, переплетенные в клубке воспоминаний о наших грехах, и я никогда не испытывала одновременно столько покоя и боли.
Утро проливает свет на наш позор, или, по крайней мере, так должно было случиться, но вместо этого, открыв глаза, я обнаруживаю себя прижатой к крепкому телу Риса, будучи заключенной в его крепкие объятия. Мое лицо уютно покоится в изгибе его шеи. Его ловкие пальцы скользят вдоль моего позвоночника, и эти успокаивающие движения почти убаюкивают, но я отвлекаюсь на его великолепный член, упирающийся в мягкую плоть моего живота.
Я хочу этого.
Хочу его.
Утро должно исправить мою искаженную реальность и привести меня в чувство, а не заставлять опускаться между нашими телами к массивному мужскому достоинству, которое уже размазывает преякулят по моему животу.
— Адди, — в его голосе слышатся нотки сна и предостережения, но он не останавливает меня, когда я закидываю ногу ему на бедро и забираюсь сверху.
Никто из нас не произносит ни слова, пока я дюйм за дюймом принимаю его в свою киску. Я позволяю ему обхватить мою грудь и подразнить соски, в то время как неторопливо и неглубоко его трахаю. Мои ногти оставляют следы на его мускулистой груди — мои отметины, а он — моя собственность. Мне нравится наблюдать, как краснеют рубцы.
Он принадлежит мне.
По крайней мере, на данный момент.
Пока мне не придется столкнуться с реальностью и последствиями своих поступков. Пока не встречусь лицом к лицу с мамой и Озом, и…
Рис неожиданно садится, и я с визгом с него соскальзываю. Он хватает меня и переворачивает на живот. Его массивная ладонь шлепает меня по левой ягодице, и из меня вырывается крик. Он снова ударяет меня в том же месте, моя кожа начинает гореть, а ноги дрожать.
— Рис!
В ответ он хватает меня за бедра и притягивает к себе.
— Перестань думать, — шипит он мне на ухо, прежде чем войти в меня, выворачивая мою душу и погружая мои нервы в хаос. — В моей постели ты должна думать лишь о том, каким образом я трахну тебя в следующий раз.
Когда Рис со мной заканчивает, часы на тумбочке показывают, что уже далеко за полдень, и я могу взглянуть ему в лицо, не испытывая желания, чтобы он снова оказался внутри меня. Несколько часов, прошедших с момента моего пробуждения до последнего оргазма, представляют собой смутное воспоминание о руках, губах и удовлетворенных стонах, когда мы наверстывали упущенное за последние два года.
Я никогда не была так счастлива. Меня охватило чувство невероятного облегчения. Снятие его маски, спасибо Господу, стало настоящим подарком, и если бы я не была так потрясена, то, вероятно, заплакала бы от радости.
— Ты не разочарована? — спрашивает Рис, мой Рис, прижимаясь губами к моей шее и держа член в руках.
— Им? — я игриво сжимаю его член. — Никогда. Он принес мне столько счастья. Пять звезд.
Рис смеется, и его смех щекочет мою кожу.
— Я имел в виду, что Аттикус — это я.
— Ах, это… — я приподнимаюсь на локте и смотрю в его прекрасное лицо. На мгновение я поражена тем, что он действительно здесь, поэтому забываю, что собиралась сказать.
— Мне не хотелось, чтобы Аттикус оказался кем-то другим, — тихонько признаюсь я. — Я не могла просить его... просить тебя снять маску, потому что если бы это был не ты...
Это звучит глупо и жалко, но я не знаю, как иначе объяснить страх, который на протяжении двух лет вонзал свои зазубренные когти мне в грудь. Рис берет меня за подбородок и приподнимает мое лицо, заставляя на него посмотреть.
— Я бы никогда не позволил, чтобы ты досталась кому-то другому. У тебя был выбор: либо я, либо никто.
В моей голове роится множество вопросов и мыслей, которые мешают мне сосредоточиться, особенно когда мой желудок громко урчит, требуя пищи.
Рис вскакивает с постели, прежде чем я успеваю прийти в себя, и, несмотря на мои протесты, тянет меня за собой. Он тащит меня в ванную, где мы проводим много времени, пока он тщательно намыливает каждую частичку моего тела. В какой-то момент, проводя ладонями по моим ногам, он наклоняется и его рот встречается с моей промежностью. Я держу его за затылок, одной ногой упираясь ему в плечо, пока сижу у него на лице.
Внизу он готовит яичницу с беконом и индейкой, а также тосты из цельнозерновой муки. Он усаживает меня на кухонный стол, чтобы мы могли поесть из одной тарелки. Мне сложно отвести от него взгляд.
Я не могу.
Мне страшно, что он исчезнет или, что еще хуже, станет кем-то другим, если я отвлекусь. Все утро в моем сердце бушует смесь восторга и паники, и мне никак не избавиться от ощущения, что оно разорвется на части, если я потеряю бдительность.
Рис в моих объятиях, между моими бедрами и в моей голове. Он вытатуирован на моем сердце. Я не осознавала, как сильно скучала по нему, пока он не заставил меня смеяться так, будто мы никогда не расставались. Мне хочется выпалить: — Я люблю тебя. Но мне приходится прикусить язык, поскольку после того, как я в последний раз проявил инициативу, я все испортила.
— Фотография, сделанная той ночью, на которой ты стоишь на четвереньках, с отпечатками моих ладоней на твоей заднице и ямочками на ягодицах, до сих пор стоит у меня на заставке обоих телефонов, — говорит он, ухмыляясь, как озорной мальчишка.
Мое лицо заливается краской, когда я представляю, сколько людей, вероятно, видели этот снимок, однако, при мысли об этом мне становится жарко. Приятно осознавать, что он сохранил фотографию и видел ее каждый раз, когда у него звонил телефон. Он бережно хранит что-то столь личное, связанное с той ночью, и эта фотография действительно была довольно интимной.