поднимая взгляд на мужчину. Он выглядел таким внезапно жёстким и отстранённым, что
я мог бы даже ощутить холод, если бы вдруг коснулся его.
— Не пойми меня превратно, Артемис, — неохотно произнёс он. Дым тонкими, кривыми
струйками срывался с его губ в холодный утренний воздух. — Когда происходит
изгнание в иной мир, мы все подвергаемся неприятной процедуре. Многие наши силы
блокируются или вовсе изымаются, а затем накладывается что-то вроде печати. Даже
если мы и хотим рассказать о чём-то из прошлого, мы просто не можем этого сделать.
Считай, что как только я завожу подобный разговор, я начинаю давиться собственным
языком.
— А сейчас почему не давишься?
Боги, я изнывал от любопытства! Если бы он вдруг сказал, что я могу ему помочь, чтобы он мог рассказать, я бы, наверное, сделал всё на свете. Но мужчина лишь
безразлично пожал плечами, давая понять, что тема закрыта. Что ж, я считал
совершенно иначе. Нанимая меня, Акира не учёл один немаловажный факт. Если мне
чего-то хочется, то я скорее разобьюсь в лепёшку, пытаясь получить желаемое, чем
сдамся. А Тэтсуо достаточно разжёг мой интерес, чтобы поселить внутри меня жгучее
семя. И я уже прикидывал, где бы, у кого, как вытащить желаемую информацию.
Меж тем, тучи разошлись, стало теплее, и я расстегнул пальто, пытаясь унять самого
себя. Хотелось немедленно вытрясти из Сато всё, что только можно, но я понимал, насколько это бесполезно, но не мог не закинуть удочку.
— Это ведь не твоё настоящее имя? И у вас у всех ненастоящие имена?
— Верно, — сдержанно кивнул мужчина. — Я знаю мало тех, кому позволили сохранить
имя и семейное имя. Пожалуй, кроме тебя и твоей семьи я никого и не назову прямо
сразу. Можешь считать, что вам оказали настоящую честь.
— И что за честь?
— Для нас имена значат намного больше, чем ты можешь предположить. Считай, у нас
отнимают руки и ноги, а потом вырывают язык. Иными словами, лишают самых важных
частей.
— Что тут ещё сказать: понял. Но мне вот лично моя фамилия не нравится. Акио.
Гадость. Знаешь, сколько в японском языке значений у этого слова? Мрак! Ненавижу
омонимы.
— Зря нос воротишь. Многие бы душу отдали, чтобы иметь возможность зваться так. Я
бы точно был первым в очереди, если бы только был шанс.
— Если буду искать жену, незамедлительно сообщу тебе об этом.
— Иди к чёрту, — ухмыльнулся он, а затем коснулся моего плеча и кивнул в сторону, показывая мне девчушку лет одиннадцати, что медленно брела параллельно нам, на
другой аллее, держа в руках поводок с ошейником. — Как по расписанию.
— Обычный ребёнок, — с лёгким сомнением и ничем неприкрытым разочарованием произнёс
я, приглядываясь к ней. — И что теперь? В мешок её, а потом в багажник?
— Заткнись.
Надо сказать, дальше мне стало несколько не по себе. Глаза его резко посветлели, стали почти белыми, словно затянутыми молочной плёнкой. Дохнуло обжигающим холодом, и я теснее укутался в пальто, чувствуя, что замерзаю. Словно пустили по венам лёд
вместе со слабостью. Пальцы мужчины на моём плече впивались столь сильно, что
челюсти свело от боли, и я будто онемел. Полегчало мне лишь тогда, когда Сато убрал
руку.
— Потрясающий экземпляр, — оповестил он, кажется, посвежевший от того, что сделал.
— Она нам нужна.
— В следующий раз, когда будешь брать силы из моих резервов, предупреждай, — едва
проговорил я слабым голосом, с трудом не валясь с ног. — Чёрт, я выжат как лимон.
Сато смерил меня неодобрительным взглядом своих обычных ястребиных глаз, а затем
скривил губы в улыбке:
— Предупреждаю.
— Нет, стой! — я едва увернулся от его руки, а затем вдохнул поглубже, собираясь с
силами, которые Тори приучил меня рассеивать, чтобы не попадаться лишний раз. —
Всё, я готов.
Сато окинул меня слегка подозрительным взглядом, а затем прикоснулся к моей спине.
Холод на этот раз был не таким жутким и прожорливым, я контролировал себя чуть
лучше, но Тэтсуо всё равно был почти что жадным. В висках пульсировало, отзываясь
болью, дышать становилось всё тяжелее и тяжелее, но я держался из последних сил, чересчур гордый и упрямый, чтобы признать: мне не достаёт опыта в подобных делах.
— Отлично, — раздался голос Сато откуда-то издалека. — Главное мы на сегодня
сделали. И лучше всего нам сейчас уйти.
— Неси меня, олень, — простонал я, опираясь на его плечо и пытаясь не упасть. — Не
мог сразу, что ли, сказать, что ты без источников не работаешь? Чёртов извращенец, я чуть живой.
— Ничего, привыкнешь, — он повёл меня прочь.
Ноги мои едва отрывались от земли, заставляя меня время от времени совершенно
неприлично шаркать, собраться с силами. Дух незамедлительно встрял, сказав, что
слепой ведёт хромого. Мне шутка не понравилась, но я не доставил ему удовольствия, не сообщая об этом. Добравшись до машины, я привалился к капоту, возвращая дыхание
в норму и беря себя в руки. Сато забрался на водительское место и терпеливо ждал, пока я непослушными руками открою дверь и сяду рядом. Уместившись и с трудом
пристегнувшись, я слегка откинул назад сидение и развалился, стараясь отдышаться.
— Что теперь? — после нескольких минут тишины поинтересовался я.
— Будем наблюдать за ней — недели или двух хватит. А там посмотрим. По крайней мере
я на это надеюсь.
— А потом в мешок, на плечо и принести в жертву, — как можно более кровожадно
ухмыльнулся я, доставая из рюкзака бутылку воды. Ополовинив её и отдышавшись, я
блаженно прикрыл глаза. — Куда теперь, босс? Какие невинные дети ждут над собой
скорую расправу?
— Ведёшь себя, как пьяный, — заметил мужчина, заводя машину и трогаясь с места.
— Ты не предупредил, что я твой источник, я же не предупредил, что хмелею от
затрат, — я растянул губы в людоедской улыбочке. — Так что в твоих интересах
довезти меня до безопасного места и дождаться, пока я приду в норму. А если
серьёзно, я не откажусь от чего-нибудь алкогольного и сырного. И прощу тебя, если
ты вдруг решишь меня угостить. Даже если ты потрёшь сыр в сакэ.
Тэтсуо смотрел на меня несколько мгновений, а затем рассмеялся. Негромко и хрипло,
с придыханием, совершенно некрасиво, но мне понравилось. Это был единственный раз, когда я слышал его смех. Тогда я на подобное обижался, пытался понять, отчего этот
кусок льда никак не думает таять. Но в некоторых людей скверна пробирается столь
глубоко, прорастает корнями так отвратительно резко, что ей невозможно противиться.
Порой они сами пускают её в себя, отравляя медленно и с удовольствием, даже не
думая ужасаться или сопротивляться. Другие впадают в отчаяние, барахтаются из
последних сил, пытаясь выбраться из омута, в который сами забрели. Когда меня
забросили в такое болото, я был в отчаянии, не знал, что мне делать, как позволить
себе жить. Сато не желал прощать себя, не мог смириться. Возможно, встреться мы с
ним на пару сотен лет раньше, я бы ещё мог ему помочь. Но нет.
Мы проехали едва ли не в центр Токио — в самое сердце безумного города-муравейника.
Пришлось заново привыкать к толчее на улице, к бесконечному людскому гомону и
невероятной жизни, что течёт буквально на каждой улочке. Сато привёз нас в
небольшой тихий, но весьма приличный бар. Посетителей не было. Ещё бы, едва ли
рассвело: в такое время пить будут исключительно свободные или же глубоко
несчастные люди. Пожалуй, мы с ним не совсем подходили под описание, однако же я
твёрдо отказался от идеи закупиться алкоголем и тихо посидеть в квартире Тэтсуо.
После долгих лет самозаточения дома мне хотелось жить, хотелось вдыхать эту патоку