Была уже поздняя ночь, когда Лив решила спуститься на первый этаж, под громкий храп отца, уже видевшего десятый сон, пока сама светловолосая совершенно не ощущала никакой усталости.
На кофейном столике, расположенном напротив дивана в гостиной, по-прежнему стояли многочисленные бутылки: тёмно-зелёные, коричневые и прозрачные.
Подойдя ближе и старательно игнорируя допытливый взгляд Нэнси, Тейлор принялась с интересом разглядывать остатки пойла. Одна из бутылок была полна даже на бо́льшую часть, так что именно её девушка и забрала с собой в комнату.
Огненная жидкость обожгла горло, отчего Оливия даже закашлялась, но всё равно продолжила пить и, вернувшись в спальню, снова стала перебирать вещи в коробке, спрятанной под кроватью: всё те же лоскуты ткани, те же фотографии, документы и книги, и одинокая видеокассета на самом дне.
Оливия нахмурилась и, достав кассету, прочитала надпись, оставленную аккуратным почерком на белом листке, приклеенном поверх.
Будущая выставка.
Томимая страшным интересом, Лив скорее вставила кассету в пыльный проигрыватель и, включив старенький кинескопный телевизор, вернулась в постель, вновь отпив виски из горла и прижав к груди фоторамку с изображением мамы.
После помех, длившихся от силы пару секунд, на экране появилась небольшая люлька, кажется, стоявшая в комнате Лив. Тогда всё выглядело совсем иначе, и даже ярко-розовые обои с плюшевыми медведями ещё не выцвели. Человек, державший в руках камеру, тихо подошёл к кроватке, в которой спал новорождённый младенец. Женская рука, исписанная серыми веснушками, мягко дотронулась до головы, отчего ребёнок поморщился, и за камерой послышался нежный голос.
— Малышка-Лив!
Мама!
Ещё мгновение, и видео сменилось записью с тем, как маленькая девочка делала свои первые шаги, держа маму за руки, как ела кашу с ложечки, сидя в детском стульчике, измазав всё лицо в манке, как играла в песочнице, лепила куличики, смеялась, как в три года танцевала под популярную песню, которую беспрестанно крутили по радио, и как очаровательно улыбалась, глядя прямо в камеру.
Было не столь важно, что говорили в городе, как называли Тейлор и что писали на том злополучном сайте — все эти люди просто не могли знать всей правды. Но что думала сама Оливия… Девушка по-настоящему себя ненавидела, и её сердце, по правде, защемило, когда она увидела все эти записи с совсем юной версией себя. Могла бы она сказать все те вещи этой малышке? Такой искренней, радостной, невинной? Ведь это она и есть! Это её ненавидела Тейлор!
Разочарованно хмыкнув, светловолосая отвернулась от экрана телевизора и уткнулась лицом в подушку, всё ещё слыша задорный девичий голосок.
А ведь она помнила, как Кэссиди рассказывала что когда-то Джулия мечтала о том, чтобы заниматься фотографией профессионально, а эта кассета с видео из детства Лив… Неужели мама хотела посвятить ей свою выставку? Считала ли она Оливию своим источником вдохновения? Маленькой музой, подталкивающей на великие свершения? Заставляющей двигаться дальше несмотря ни на что?
Хотя… какое значение это имеет теперь? Её мама умерла давным-давно. Нужно было наконец с этим смириться.
***
Полицейские так и продолжали своё расследование, будто до столь громкой новости им было совершенно нечем заняться, страдая от скуки в участке. За всё это время они уже успели допросить кучу «свидетелей», на самом деле не смыслящих в ситуации ровным счётом ничего; собрали некоторые доказательства, вроде той фотографии, сделанной мисс Андерсон, посадили Тома на домашний арест. Всё это так действовало на нервы Лив и воспринималось, как издевательская насмешка, особенно в сочетании с тем, что весь городишка знал о случившемся.
Следующим утром Оливию вновь пригласили в участок, приёмная которого уже по привычке была забита недовольными заявителями.
Ну вот, сейчас шериф в очередной раз спросит, не надумала ли Оливия чем-нибудь поделиться, Тейлор отрицательно покачает головой и угрюмо пошагает домой.
Но, может, сейчас мистер Пэрис решит прислушаться к девушке и наконец закроет это дело, позволив и ей, и Томасу дальше жить своей жизнью? Глубоко внутри светловолосая испытала трепет зародившейся надежды. Лишь бы всё было именно так…
— Что ж, Лив, — наконец подал голос Уэлдон, пройдя в ту же комнату для допросов, и выдвинул стул из-за стола, отчего тот издал противный скрежет, проехавшись ножками по полу. — Сейчас я бы хотел тебя кое с кем познакомить.