— Герман Викторович? Белозор? — меня потрясли за плечо.
— А? Что?! — вот ведь дурацкая белозоровская привычка — засыпать где ни попадя!
— В кабинет приглашают… — молодой человек в выглаженной рубашке смотрел на меня с пониманием.
Я встал, вытер рот ладонью, пригладил волосы, размял шею и виновато развел руками:
— Вы уж извините, разморило что-то…
— Да нормально всё, проходите — вас ждут.
Учитывая «вездеход» от Машерова и «одобрямсы» от местного Самого Главного Представителя конторы глубокого бурения, встреча с пресс-атташе была простой формальностью. И он это понимал, и я это понимал, а поэтому — мы побеседовали о творческих планах, вариантах приобретения в долгосрочную аренду печатной машинки и организации регулярной телефонной связи с редакцией «Комсомолки» — других вариантов оперативной передачи текстов на расстояние, кроме как надиктовать в трубку, не предвиделось. Может, у кого-то был доступ к телетайпу или еще каким местным технологиям — однако мне такое не полагалось. Мы выпили почти литр холодного «Боржоми», обсудили здешние слухи и байки и пообещали держать друг друга в курсе дел насущных.
— Прежде чем ввязаться в очередную авантюру — просто зайдите, позвоните, пришлите записку. Останавливать я вас не собираюсь, наслышан — гиблое это дело… — сказал этот приятный во всех отношениях человек. — Тем более — цензоров у вас хватает. Вы сейчас куда? К витебским десантникам? Давайте, я позвоню шоферу — он подвезет!
В общем, если бы не Каневский и не утренняя настырность Гериловича, который чуть ли не за ногу стащил меня с кровати — день можно было бы считать удачно начавшимся.
— А я за Кармаля! — заявил Мустафа, водитель совершенно невероятного транспортного средства. — Как Кармаль пришел — моего дядю отпустили из тюрьмы. Брата отпустили из тюрьмы. Дети в школу к шурави ходят. Может, сын инженер-саибом станет. Я работу у шурави получил. Кто воюет с шурави — тот дурак! Солдаты придут и уйдут, а то, что построили — останется нам, народу Афганистана!
Его русский был неплох, и он кривил душой — к «шурави» Мустафа устроился работать далеко не вчера, а несколько лет назад, и потому так навострился трепаться по-нашему. Советские специалисты учили и строили в ДРА гораздо раньше, чем численность советских войск в стране была резко увеличена в декабре-январе… «Шурави» плотно осваивали Афганистан с пятидесятых годов, если быть точным. Гидроэлектростанции, заводы, больницы — чего только ни появилось здесь благодаря интернациональной помощи… По-хорошему, вести отсчет интервенции — или, если угодно, вмешательству СССР в дела Афганистана именно с зимы 1979–1980 годов было некорректно, но кого это будет интересовать в будущем? Тем более — вмешательство это, изначально мирное, с применением «мягкой» силы, в моем будущем постепенно превратилось в… В то, во что оно тут пока еще не превратилось.
— Я вот чего понять не могу, — продолжал вещать Мустафа, крутя, как сумасшедший, руль своего пепелаца. — Так это почему если со-ци-а-лизм, то обязательно — против Всевышнего? Вот это совсем плохо, понимаешь? Не примет у нас народ такого со-ци-а-лиз-ма, хоть пятьсот школ построй. Не та у нас страна.
Я понимал. У нас ведь тоже раньше была «не та страна». Шестьдесят лет назад. Так что ничего путного ответить я ему не мог, поскольку был с ним в целом солидарен. Этот афганец крепко ухватил загорелыми руками оплетенный бисером руль, ёрзал на обшитом бархатом сидении и говорил еще что-то: про цены на муку, электрификацию и наглых царандоевцев, и почему-то — про Панджшер. Было у меня подозрение, что и сам Мустафа, и эта машина, раскрашенная в невообразимые цвета и с цацками, висюльками и бахромой по всем стеклам, совсем не просто так тут нарисовались, но уговор с Гериловичем был простой — я занимаюсь своими делами, он — своими, а если мне начинает грозить опасность — он или его люди сообщают мне об этом прямо и недвусмысленно.
А потому — у главной базы витебских десантников, что находилась недалеко от Кабульского аэродрома, я выпрыгнул на сухой хрустящий гравий, хлопнул дверью, помахал Мустафе и двинул к КПП.
— А ты что за хрен с горы? — спросил меня хмурый терминатор практически двухметрового роста, а потом в его васильковых глазах появилось узнавание: — Э-э-э-э, это тебя мы, что ли, в Термезе высадили вместо Ташкента? Ёлки! Добрался!