В его сердце опять возникли теплые чувства к человеку – одному из немногих властьимущих, похваливших его книгу.
– Всеволод Леонидович? – полувопросительно произнес Алик.
Богданнов повернулся к Алику, на его лице появилась искренняя радость, и он притянул Алика к себе как доброго знакомого, друга.
Алик не любил такого обращения, но протест его не был сильным и, когда Богданнов крепко прижал его к себе, он ощутил его небритую щеку и вспомнил любимого им отца Марины. Тот тоже любил целоваться, любил теплые отношения, и в контакте с Богданновым было что-то родное…
– Ну, как ты? – спросил он Алика так, будто ждал и думал о нем.
– Да вроде нормально, – сказал Алик, не привыкший жаловаться на судьбу.
Он не любил разговоров о недостатке денег, о нехватке времени, которыми люди в основном пользуются для отказа от каких-либо предложений. Не любил он и жаловаться и просить, потому что воспринимал просящих, как собак, висящих на полах пальто тех, кто может что-то дать. Он добивался и брал то, что ему вынуждены были дать. Весь его опыт говорил о том, что дают только тогда, когда хотят, и лишь иногда это совпадает с просьбой.
– Ты смотри, осторожнее, – по-отечески предупредил Богданнов. – Не нарывайся на неприятности. Книгу твою я понемногу раздаю. Молодец, хорошо написал.
– Вот вы ее прочитали. Разве она не достойна «Золотого пера России»? – спросил Алик внезапно, даже не осознав, как эта фраза сформировалась и вырвалась наружу.
Это был вопрос, который он давно хотел задать, это был вопрос, а не прямая просьба, но все же просьба, но Алик внезапно на мгновенье почувствовал, что он сделал все правильно. Лауреаты уже известны, а вопрос этот задать требовалось, учитывая долгую борьбу за признание. Пауза затянулась.
– Это хорошая книга, – не ответил на вопрос Богданнов. – Ты на Бал собираешься?
– Да, – ответил Алик.
– Тогда вечером и поговорим, – ответил Богданнов, – а сейчас у меня дела.
Люди, облеченные властью, словно бы сидят в коконах из других людьми, составляющих систему и определяющих ее лицо, но пробравшись сквозь кокон, нет гарантии, что там найдешь человека. Чаще – неприятная личинка. Богданнов, как показалось Алику, оказался исключением из этого правила.
ЗОЛОТОЕ ПЕРО
«Если бы человек мог сразу иметь все, то разве б он смог почувствовать счастье пути и разве смог бы оценить, то, что имеет?».
На втором этаже центра международной торговли на Краснопресненской набережной под живую музыку камерного оркестра разлетались бутербродики, нанизанные на зубочистки, и пластмассовые стопки с армянским коньяком. Все быстро съедалось и выпивалось, подпитывая невнятный шум разговоров, зависший над праздничной
толпой, словно легкое летнее облако. И это облако продолжало оставаться летним, пока взгляду Алика не предстали покрытые синими скатертями столы, на которых лежали стопки чужой литературы.
Даже изображение на небольшом откидном экране видеокамеры, которой Алик собирал видеоряд, вскричало:
«Здесь хватило бы места и для твоих книг!»
Поэтому, увидев секретаря Союза Козину, он отвел взгляд от видеокамеры и недоброжелательно посмотрел в ее сторону, но, к своему удивлению, в ответ получил поощрительную улыбку.
«Делает вид, что ничего не произошло», – оценил Алик…
Распахнулись двери в огромный зал, до самой сцены заполненный столами с закусками, как в хорошем ресторане, и праздничная толпа рассыпалась по местам, обозначенным на входных билетах.
Соседи Алика по столу оказались похожи на откормленных буржуев, а не на журналистов, они принявшиеся тут же разливать вино и вкушать, ведя высокостатусные разговоры. Алик бросил на стул сумку из-под видеокамеры и забегал между столами в поисках хорошего кадра.
Траурная музыка ворвалась неожиданно. Зал встал.
«…не перекупленные пиарщики, а бесстрашные журналисты, не боясь угроз сильных мира сего, разоблачали зло. А прямо названное зло, разоблаченное перед миром, как правило, утрачивает свой дьявольский кураж», – неслось из динамиков, а на экране сменялись фотографии погибших журналистов.
«Если бы все происходило так, если бы, – раздумывал Алик. – Но разве эти сытые люди, исполняющие ритуал – и есть те самые журналисты, к которым обращены высокие слова, или это чиновники с их преступным благополучием, сохраняющие траурные лица, а в душе усмехающиеся над нелепыми борцами?»
Потребности журналистики, стремящейся к сытости, понятны. Спокойная журналистика – это для тех, кто не ведает, что творит, для тех, кто не задумывается над тем, что творит, для тех, кто знать не хочет, для чего творит, или для тех, кто деньгами лечится от стыда за то, что творит. Стыд лучше всего присыпать деньгами. Стыд менее всего заметен, когда присыпан деньгами. Стыд менее всего тревожит тогда…