Слова вступления и траурная музыка все звучали.
«Эта музыка, эти слова, произнесенные проникновенным голосом, я чувствую, как они входят в меня, – обдумывал происходящее Алик. – Но сколько иных чувств достигает сердец куда более массово. Наши чувства, что смазка, с помощью которой грубые руки политиков, журналистов и писателей, пролазят к самому сердцу, пощипывают и подавливают его так, что читатель, слушатель, зритель начинает искренне верить, что то, о чем просят его политики, журналисты и писатели – ему самому надо и эти сердечные муки есть его искренние чувства. А если человек постоянно подвергается действию этих рук, то он, разрываемый ими на части, привыкший к ним настолько, что считает своими, порой и забывает, каков он сам по себе. «Равняться на героев…» К кому в зале обращен этот призыв? Он лишь мизерная доля ответа, который можно дать культуре благополучия, проповедуемой телевидением, радио и прессой».
Начавшееся награждение привлекло его к сцене. На откидном экране видеокамеры одни известные лица российской журналистики сменялись другими, звучали фамилии награжденных, которых вызывали на сцену, как вдруг Алик услышал свою…
Услышал, как слышат журналисты, собирающие информацию, как – то, что относится к внеличному миру. Приглашение прозвучало еще раз…
Алик бросил видеокамеру на ближайший стол и выскочил на сцену. Он почти ничего не видел. Вокруг – какие- то лица, какие-то одежды. Ему вручили статуэтку, цветы, диплом в рамочке и небольшой пакетик. Он не успел испугаться микрофона, а, готовясь сделать информацию по Балу, уже мысленно спорил с некоторыми награжденными, поэтому сказал:
– Здесь высказали надежду на то, что журналистика когда-нибудь станет полноценной четвертой властью. Мое мнение другое. Дело в том, что, называя журналистику властью, мы непременно сеем в ней пороки, которые подчас имеет реальная власть, и с которыми мы призваны бороться: это казнокрадство, бюрократизм, карьеризм, пренебрежительное отношение к людям и так далее. Я всегда сравнивал журналистику со служением Отечеству, своему городу, своему району, улице, двору, в конце концов. Журналист – скорее солдат, милиционер, нежели чиновник.
Сказав это, Алик устремился к видеокамере. Она оказалась на месте…
– Можно посмотреть на статуэтку? – властно спросил один из мужчин, сидевший за его столом, но Алик от нахлынувшего счастья был благодушен ко всем.
Мужчина покачал на руке статуэтку, и выговорил:
– Тяжелая.
Каждый видит лишь то, что способен разглядеть, но даже легкое презрение к соседям по столу в этот миг не встревожило счастья Алика. Статуэтка прошла по рукам и вернулась.
Малахит основания, черный постамент, золотистая и черненая под старину богиня победы Ника с лавровым венком над головой. С точки зрения искусства – штамповка. С точки зрения затраченного труда – символ победы, своеобразное знамя, за которое Алик боролся и, наконец, получил.
Диплом «Золотое перо России» выглядел не так красиво. Алик заглянул в пакетик, там оказался конверт с деньгами и коробочка с нагрудным золотым значком в форме пера от перьевой чернильной ручки.
– Извините, это вас наградили? – спросила его женщина, сидевшая неподалеку.
– Да, – ответил Алик.
– Я редактор, нам нужны способные журналисты, – сказала она. – Возьмите, пожалуйста, визитку, как сочтете нужным, позвоните. Буду ждать.
Алик поблагодарил и принялся за ужин. Больше в этот вечер он ничего не снимал. Испытанное потрясение было столь велико, что вино, которым он гасил бушевавший внутри пожар, с трудом укрощало эмоциональные языки пламени.
– Алик, поздравляю тебя, – услышал он между бокалами.
Рядом стояла Лобзаева. Ее глаза светились добротой одураченного чиновника, схожей с отблесками стали, завернутой в яркую упаковку букета.
«Я не намерена поощрять партизан, которые в обход Департамента округа и ямальского филиала Союза журналистов, обладающих единственным правом по выдвижению соискателей престижных наград, пробираются к «Золотому перу России»», – читалось в надменной позе Лобзаевой.
«Большинство приглашенных – опять чиновники от журналистики», – мгновенно оценил Алик.
– Я здесь не одна, а с дочерью, – продолжила Лобзаева. – Пусть девчонка покрутится среди высших чинов журналистики, может зацепится.
«Молодец! А тут о героизме…», – подумал Алик, но сказал неопределенное: