– Я согласен эту фразу присвоить себе, – мягко выкрутился Алик.
Клизмович с Хамовским переглянулись, и Хамовский спросил:
– То есть вы считаете, что здесь целиком правы?
– Конечно, – чувствуя, что побеждает, скоро ответил Алик.
– И про то, что половина решений Думы не соответствует чаяниям жителей города? – почти взвизгнул Клизмович, по привычке жеманно раскинув в стороны ладони.
– Да, – твердо ответил Алик и перешел в нападение. – Я имею право на собственное мнение? Или вы это отрицаете?
За мнением журналиста всегда можно скрыть ошибки и промахи, как ошибки врача за индивидуальной реакцией организма. Клизмович замер, как трусливый стоматологический пациент.
– По количеству я с вами согласен, – подтвердил соображения Алика Хамовский, а далее продолжил с падающей оптимистичностью. – Но это разве не чаяния народа? Вы против Думы?..
У Хамовского, как и у Алика, была одна смешная для подобных людей слабость: он опасался возмездия высших сил.
***
– Я не хочу ставить под угрозу здоровье своих детей и внуков, – признался он когда-то Алику.
Хамовский опасался встревожить хороводы ангелов. Он слегка веровал и искал крепкий предлог, чтобы убить. Как убрать с должности честного человека, если он, сволочь, кругом чист? Только подлыми приемами. А честно подлыми приемами, считал Хамовский, человека можно убрать, если тот сам полезет в драку, если переоценит силы и крикнет: спорим, не победишь – тогда можно казнить, а потом оправдаться: напросился.
Алик это давно понял и заявление об увольнении писать не собирался, не собирался он даже угрожать. Зачем совать пальцы в мясорубку? Зачем просить войны у тех, кто многократно сильнее? Им нужно только оправдание убийства. Стоит прокричать вызов судьбе, он будет услышан и принят.
***
Потому Алик ответил твердо и понимающе:
– Э-э-э, нет. Это интервью, мне задали вопросы, я высказал мнение.
– Ваша позиция – позиция борца? – Хамовский зашел с другой стороны.
«Да, не облегчу я твое бремя, и не мечтай», – подумал Алик и внезапно сменил тему:
– Вы же высказываете мнения, не соответствующие политике администрации Ямала.
Поставить Хамовского в одно положение с собой – явилось сиюминутной находкой.
Хамовский действительно спорил с более высокими властями по распределению бюджетных денег между городами, по политике выкачивания нефти и газа, и по другим вопросам, отрабатывая не хуже хорошего журналиста и создавая себе имя на литературном поприще. Но критикуя других – помни, что и тебя могут… Угрожая другим – вспомни, что и тебе могут…
– За это я терплю очень большие неудобства, – ответил Хамовский.
Судя по сытому лицу Хамовского и заметно располневшему телу, расправившему все складки пиджака, образ страдальца никак с ним не вязался.
– Вас лишили должности, вы потеряли в заработной плате, вам не дают выпускать свои книги или статьи, у вас лишили работы жену, или детям в школе чинят препятствия или что-то другое в этом роде? – спросил Алик для напоминания о том, как Хамовский поступал по отношению к людям, выступавшим против него.
– Нет, – ответил Хамовский. – Но я испытываю такое давление сверху…
– Я тоже испытываю, – сказал Алик.
– То есть вы готовы терпеть? – упрямо вытягивал нужный ему ответ Хамовский.
– Пока терплю, – ответил Алик.
– И даже большее? – подначил Хамовский.
– Что означает большее? – спросил Алик.
Хамовский рассмеялся, как смеются взрослые над детьми, рассказывающими о своих первых жизненных испытаниях.
– Какие неудобства вы терпите? – спросил Клизмович ослабшим от долгого молчания голосом. – Ты просто…
– Вы даже сейчас на меня оказываете давление, – прервал председателя Думы Алик. – Вы, чиновники, вызвали меня сюда, чтобы судить меня за мои высказывания и предлагаете уходить с должности…
– Вы хотите воевать против Думы? – весело пригрозил Хамовский.
– Зачем? – ответил вопрос на вопрос Алик. – Вы усугубляете проблему.
– Я? – удивленно спросил Хамовский.
– Да, – подтвердил Алик. Он и действительно ни с кем не воевал. Он просто любил свою работу. И вот сейчас, впервые за много лет в журналистике он поднялся на ступень, на которой мог творить и говорить свободно, как в силу заслуг и повышающейся образованности, так и в силу неподцензурной должности. Это было то, чего он добивался, то, о чем только может мечтать настоящий журналист. Но любой критический анализ или обличительное высказывание продолжало восприниматься властью не как повод к работе над собой, а как повод к работе над тем, кто осмелился сказать.