– Зачем вы мне рассказываете все это? – спросил я.
– Просто не хочу, чтобы вы отреагировали как-то не так, когда поймете, что с Лорой не все в порядке. Я не хочу, чтобы вы причинили ей какой-нибудь вред. Просто будьте готовы, хорошо?
Я промолчал.
– Вам сюда. Будьте осторожны – район так себе.
За оранжево-желтой узкой полосой деревьев чернела полуразрушенная крыша завода. Забор с обрывками проволоки уходил вдаль к железнодорожному переезду. А за низким зданием с заколоченными окнами, украшенным вывеской «Магазин» стояли в ряд три высоких кирпичных дома. Цвет их красных стен казался ржавчиной.
– Послушайте…, – он на секунду замялся.
– Малик.
– Послушайте, Малик. Я оставлю вам свой телефон, – он достал из бардачка визитку. – Позвоните мне, если будут неприятности с Лорой. И если просто потребуется какая-нибудь помощь.
– Хорошо, – я сунул визитку в карман.
– Тогда до встречи, – он открыл дверку. – И будьте осторожны.
***
Солнце грело пустырь, который когда-то был двором. Стоящие буквой П дома замыкали внутренний дворик, в который вела полуразрушенная арка. Кирпичи и осколки битых бутылок усеивали старый асфальт, сквозь трещины в котором проступали трава и молодые побеги. Казалось, что это место давно заброшено и забыто, но в некоторых окнах – а они не все оказались побиты – виднелись горшки с цветами и занавески. Из открытой форточки далеко наверху доносились звуки радио. Я задрал голову вверх, пытаясь найти источник, но видел лишь птиц, вьющихся над кирпичным «колодцем».
Двери подъездов выходили во двор. Одна оказалась закрыта магнитным замком. Ее усеивали обрывки цветастых объявлений и приклеенные комочки жевательной резинки. Вторая была распахнута настежь и подперта кирпичом. Из подъезда доносился запах вареной капусты. В кои веки мне повезло и нужный адрес не оказался скрыт препятствием в лице домофона. Я неуверенно заглянул в темный подъезд. Легко поверить, что в подобном месте живет как маньяк по имени Эхо, так и продавец медных гвоздей. В голове закопошились мысли об абсурдности происходящего и нелепости моих действий. Вновь и вновь прокручивался разговор с Дмитрием. Но вот, сверкнув из темноты глазами, вынырнула на свет кошка, перепугав меня до чертиков. Она зажмурилась на солнце и вытянула лапу, замерла в раздумьях, начать ее лизать сейчас или подождать моего ухода. На ее худой мордочке застыла печать реакции Флемана.
– Зовите меня кретином, – тихо сказал я вслух и вошел в подъезд. Пролет за пролетом я поднимался наверх. Меня окружал мир битого стекла и окурков, никуда не исчезающего запаха дешевого табака, несмотря на разбитые окна, за которыми свистел ветер. Глазки закрытых квартир смотрели на меня, периодически темнея, но из-за дверей не доносилось никаких звуков. За выломанными с петель дверями лежала тишина и пустота заброшенных квартир. Их пыльные пол и стены заливало оранжевое солнце.
Девяносто четвертая. Самое необычное то, что совсем свежий номерок был прикручен к двери, которая едва держалась в проеме, словно гнилые щепки удерживал вместе рваный дерматин. Замок болтался в расковырянном отверстии, сквозь которое сочились свет и сквозняк. Я постучал. Затем поискал звонок, но от него остался лишь тонкий провод, торчащий из стены.
На третий настойчивый удар по двери, она приоткрылась. Узкий коридор заливал свет.
На всякий случай, я крикнул пустоту, но мне ответило только глухое эхо. Я, все еще сомневаясь в том, верно ли поступаю, шагнул в пятно света и прислушался к тишине. В маленькой квартире царило запустение и пугающая неправильность. Вся мебель стояла на своих местах, даже диван оказался аккуратно застелен пледом. Слишком ровно для хозяина, у которого на столе сразу три кружки с засохшим чаем. Даже я не позволял себе таких вольностей, да и не имел столько свободной посуды. На полках стояли книги – четыре ровных ряда и все одинаковые – учебник по оптике, словно размноженный на хитроумном устройстве. Всю стену занимала голова. Точнее ее стилизованный под медицинские плакаты девятнадцатого века рисунок – вскрытый череп печально опустившего подбородок бедолаги, доли мозга которого были выкрашены в бледные цветные краски. Лобную долю украшала надпись черной краской, явно не типографская:
«НЕ СУЙСЯ В ЭТО!»
На мгновение показалось, что надпись адресована мне, но судя по слою пыли, сделали ее очень давно, испортив отличный стенд. Я выглянул в окно, перегнувшись через стол. По пустому двору ползла тень от острой черепичной крыши. На стекле кто-то толстым пальцем вывел цифру семь.