– Не думаю, что ты можешь мне что-то запрещать и даже советовать.
Он растерянно кивнул.
– Да, ты права. Я паршивый отец, но еще я человек, который зла тебе не желает. И ты действительно не обязана меня слушать.
– Нет, продолжай! Я хочу услышать это. Как ты посоветуешь мне делать все, что скажет этот мерзавец. Или же нет, лучше стать таким же бесполезным и ненужным как ты, и тогда он отстанет от меня. Верно?
– Это не поможет, – папа покачал головой, и я вдруг поняла…
– Стой! Моя мама! Она работала на него, верно? И он убил ее? Все так было, да? А ты не смог ее защитить?
Папа печально усмехнулся и впервые заглянул мне в глаза.
– Не было у тебя никакой мамы, Лора. Не было никогда. Я работал на Эхо. И не смог защитить ни тебя, ни себя.
На обочине «голосовал» невысокий человек в пальто и шляпе. Выглядел вполне безобидно, как бухгалтер из старого кино. Но в тоже время именно такими бывают маньяки-расчленители. Я нехотя сбросила скорость. Зарекалась никогда никого не подвозить и вот уже четвертый раз нарушала обещание. Правда, первые три раза вполне себе обошлось.
– Дочка, до развилки перед курганами?
– Я не местная. Покажите.
Он уместился на заднем сидении, поджав коленки. Ни сумки, ни портфеля, и не похоже, что в карманах полно ножей. Пробормотав что-то благодарное, он уставился в окно и прекратил всякое общение. Я мысленно поблагодарила его за это. Беседы не хотелось совсем, ни легкой ни задушевной. Просто не хотелось быть одной.
– Папа, ты пьяный?
Я не верила ему, но не похоже было, что он пытается наплести мне сказочных историй. Я сама могу таких рассказать немало и немного научилась отделять правду от сказок.
– Десять лет, – сказал он и положил мне на колени тетрадь. – Все здесь. Посмотри потом. Мне она не нужна. Хотел сжечь, но все держал в голове страшную мысль, что однажды она может пригодиться тебе. Десять лет, Лора! Я был такой же энергичный и самоуверенный, как ты. Только машины не имел, да и красотой особо не отличался, – он улыбнулся. – Думал, что свихнулся, когда услышал его голос по телевизору. И понеслось. Ну, ты знаешь, как это бывает, не мне объяснять. Сколько я всего повидал страшно сказать. Потом вечерами глушил образы в голове дешевой водкой из магазина, сериалами и видеоиграми. Знаешь, даже помогало, только самые забористые ужасы не вызывали ничего, кроме смеха. Встречала Струны? Это мерзопакость еще та. Судя по троим рукам и шее – не встречала, – он отогнул рукав и показал сетку старых белых шрамов. – А Мотыльков или Щелкунчика? Ладно, о чем я… Прочитаешь все там, – он кивнул на тетрадь. – Я работал хорошо, но однажды не справился. Может бессонная ночь или хреновое пойло из магазина внизу. Щелкунчик едва не оттяпал мне руку, и я уронил «вакцину». Да, я так называл эти штуки, латающие реальность. А потом я приехал домой, а там была ты. Мелкая и смешная с торчавшим пучком на голове и в зеленых колготках. Ты заулыбалась мне, демонстрируя четыре зуба и протянула руки.
Как же я носился в отчаянии с тобой на руках, пытаясь узнать откуда ты взялась и что делаешь в моей квартире. Но соседи только вертели пальцем у виска. Потом вызвали участкового. А ты перестала смеяться и смотрела на меня испугано. Я думал, что меня заберут сразу за похищение, но все документы оказались в порядке – ты была моей дочерью, а неизвестная мне женщина числилась умершей от внутреннего кровотечения при родах. Тебе было восемь месяцев, и совершенно неважно, что ты появилась пару часов назад из ниоткуда. И виновата в том, как я думал поначалу, моя беспечность и проваленное дело. Но потом я понял, что это сделал Эхо.
Я не знал, что делать с тобой и сходил с ума, но день за днем я все больше привязывался к тебе, менял тебе колготки, лечил странные детские болезни и кормил всякой ерундой. Мне казалось даже, что ты немного похожа на меня. Мы засматривали до дыр видеокассеты и ходили на пруд. Однажды мы пришли домой, я усадил тебя на купленный матрас, дал кусочек хлеба и упал. Меня рвало кровью всю ночь, а ты сидела в углу и не понимала, что происходит. Мне было страшно. Больше всего я боялся умереть и оставить тебя одну, запертой в квартире в одиночестве. Я не слышал, но чувствовал присутствие Эхо. Он наказал меня в тот момент, когда я не был готов и когда был уязвим больше всего. Знаешь, я взял тебя на руки тогда, но не знал, что делать. Не видел другого способа прекратить все, кроме как продолжать свою работу. И тогда ты раскрыла мою тетрадь. И пальчиком повторила вязь, замедляющую Лица. И я все понял. Я больше не ценен и никогда особо не был нужен. Но я должен продолжать и делать работу хорошо, иначе ты станешь следующей.