— Хочешь меня? — спрашивает она.
— Да, — хриплю я.
— А как же твоя прошлая жизнь, Дилан? Ты хочешь остаться в ней также сильно?
— К черту ее, — без сомнений рычу я. — Я добьюсь своего. Так или иначе.
Брукс наклоняется и кусает меня за сосок, а после сползает с колен и устраивается между моими ногами.
Ее рот втягивает мою плоть. Она берет глубоко, сразу, насколько может, и я хриплю, но не от боли, а от внезапного, ошеломляющего удовольствия. Ее губы плотно обхватывают ствол, язык скользит по вене, очерчивая каждый миллиметр, и двигается медленно, будто пробует меня на вкус.
Мои пальцы впиваются в подлокотники, и лента врезается в запястья. В обычном состоянии я бы попытался выбраться, но эта чертова боль только подстегивает мое желание.
Как я загнал себя в такую пустоту и почему столько лет считал машинальный секс с Бэк чем-то нормальным? Зачем я огораживал себя запретами, как каменными стенами, когда можно было просто жить и получать от нее остроту, а не только пинки под зад и нравоучения папаши?
Хочу запустить пальцы в волосы Евы, направить, заставить взять меня глубже, но не могу. Я привязан, беспомощен и нахожусь полностью во власти незнакомой женщины.
Впервые я теряю контроль, и, мать его, кайфую от этого!
Ева вынимает член и проводит языком от основания до самой головки, задерживаясь на уздечке и играясь с ней. Затем снова берет его, но теперь быстрее и ритмичнее. Ее голова двигается вверх-вниз, и я слышу влажные, неприличные звуки. Напряжение растет, мышцы сокращаются, и я приближаюсь к разрядке, но любовница не позволяет мне достичь вершины блаженства.
— Не смей, — шепчет она, оторвавшись от меня на секунду. — Не сейчас.
Сглатываю и отвечаю:
— Хорошо.
Она снова берет меня: облизывает, посасывает, втягивает в себя так сильно, что начинает кружиться голова. Ее язык ласкает самое чувствительное место, дразнит, мучает. Я же сжимаю кулаки и пытаюсь отсрочить неизбежное, как она просила.
Меня хватает на минуту этой пытки, затем тело каменеет, а дыхание останавливается. Я уже близок и готов извергнуть все, что скопилось за этот чертов день, как вдруг Ева до боли сдавливает основание члена и резко отстраняется.
— Хммм, — мычу я от досады и жжения. — Нет…
— Я же сказала: еще рано. Вставай и иди за мной.
— Боже…
Поднимаюсь, вытянув руки как слепой. Делаю шаг, другой, натыкаюсь на что-то мягкое и падаю на прохладные простыни. Блондинка тут же нависает сверху и седлает меня, приняв мою плоть внутрь.
Я медленно вхожу и издаю дикий рык.
— Да…
Ее тепло, сок и давление мышц вокруг головки снова со мной. Поняв, что я на грани, любовница ложится мне на грудь и шепчет: “Сними повязку. Ты свободен”.
Я с радостью срываю ее и щурюсь от света лампы, стоящей на тумбочке. Вижу влажную дорожку на своем животе и мою Еву: ее темно розовые соски, грудь, прыгающую в такт, и запрокинутую голову.
Теперь моя очередь быть сверху.
Я переворачиваюсь и вхожу в Еву, с силой прижимая ее руки к постели. Ускоряюсь, не думая ни о чем, кроме адского давления в паху.
— Сделай это, Дилан, — молит она, уткнувшись ртом в простынь.
Я закрываю глаза, полностью отдавшись моменту. Считаю до десяти: “Раз, два, три, четыре…” и изливаюсь, не прекращая мощные толчки, пока не заполняю ее лоно.
— Ммм, — промычал Хейз, вернувшись в реальность.
— Дилан, ты меня слышишь? — сквозь туман сознания доносилось в телефоне.
Напрасно, он не слышал отца, потому что все еще находился между упругими бедрами любовницы, сидящей на раковине в ванной. Затем на полу, ощущая жжение в стертых о ковролин коленях, и на подоконнике, прижавшись спиной к холодному стеклу.
Это был не просто секс, а соитие тел, жаждущих преодолеть все условности и запреты. Они сплетались, боролись и уступали друг другу. Вязали узлы, пленили и кричали. Ласкали и мучили. Любили и ненавидели. А затем содрогались в мощных конвульсиях, чтобы вскоре преодолеть очередную вершину порочности.
— У тебя все в порядке? — голос Ричарда стал настойчивее.
Казалось, ничто не могло вернуть Дилана к неприятному разговору с отцом. Заменить то безумное, всепоглощающее дежавю, что сейчас владело его телом, сознанием и сердцем. И все же, у Ричарда, как у опытного стратега, получилось захватить внимание сына короткой, но емкой фразой.