Мужчина был очень стар. Его лицо потеряло форму и казалось высушенным из-за обилия морщин и желтоватого цвета кожи, приобретенного за долгую жизнь. Из-за острых скул, вздымающихся над опавшими сморщенными щеками в пигментных пятнах, и заострившегося, как у покойника, носа, он выглядел нездоровым. Жидкие волосы трепал все тот же проказливый ветер, и вязаный шарф наверняка не спасал его владельца от пронизывающего холода. Однако головного убора старик не носил – по всей вероятности, из упрямства. Об этой черте характера говорили и сжатые синеватые губы, и чуть выступающий вперед подбородок, на котором клоками росла щетина – такая же грязно-снежная и жесткая, как и кустистые брови над светлыми и по-молодому ясными глазами.
Засунув кисти рук в карманы пальто так, что локти топорщились в стороны, старик покачивался будто бы под порывами ветра, но самом деле - от слабости. Он немного горбился, ежился, подергивая плечами, и перебирал ногами, чтобы устоять на неудобной гальке, испытывая ужасный дискомфорт, но с пляжа не уходил. Поскольку он был невысок и обладал резкими пичужьими повадками, то со своим цветастым шарфом издали производил впечатление экзотической птицы, невесть какими путями оказавшейся на негостеприимном северном берегу.
Непонятно, что именно он выискивал среди поросших мхом скал и утесов. Возможно, его гипнотизировал сам вид древних камней, вросших в море так прочно, что их не могли свалить ни бури, ни льды, ни оползни. Его взгляд блуждал среди трещин и теней, среди которых скрывалась пещерка или грот, выбитый в недрах волнами и людьми. С его места были заметны полуистершиеся ступени, что вели куда-то вглубь, но упирались в глухую стену. Хмурясь и моргая, когда холодные брызги попадали ему на лицо, старик вслушивался в хриплые жалобы чаек и вдыхал соленые ароматы ноябрьской стылой воды. Несмотря на дикий и суровый пейзаж, он словно бы наслаждался тем, что видел и испытывал, напоминая узника, давно не чаявшего вырваться на свободу и вдруг обретшего подобную милость судьбы.
Рядом со стариком, опираясь на четыре колеса и две подпорки-«руки», стоял мобильный секретарь устаревшей модели. Он был таким же древним, как и его хозяин. Его корпус местами украшали царапины, а некогда яркие надписи на боку стерлись и сделались нечитаемыми. Робот тихо жужжал, хотя этот механический звук терялся за естественными звуками природы: волнами, бьющими о валуны и перекатывающими с шелестом гальку, и криками птиц, носящихся над серыми неспокойными водами. День все еще был в разгаре, но солнце скрылось за пеленой облаков, поэтому на острове было сумеречно. У горизонта угрожающе клубились тяжелые от непролитого дождя тучи, обещающие скверный вечер.
Наконец, старик очнулся от созерцания и подозвал секретаря.
- Начать запись, - велел он. – А то скоро шторм. Надо успеть до того, как станет опасно. Смоет еще в море чего доброго! А мне пока рано помирать. Да и ты, хоть и ржавая тупая бочка, но мне еще пригодишься.
Старик, как многие одинокие люди, был болтлив и готов общаться даже с вещами. Голос его был скрипуч, ворчлив и полон затаенного нетерпения. Чувствовалось, что мужчина привык командовать и был охоч принижать достоинства собеседников – и ладно, если эти собеседники были всего лишь роботизированными личными секретарями.
Робот, поскрипывая, подкатил к старику ближе и, найдя опору среди валунов, включил камеру, сигнализируя зеленым индикатором, что запись ведется.
- Что ж, - произнес старик, поправляя конец шарфа, брошенный порывом ему в лицо, - пришла пора нам поговорить начистоту, Матюша.
Последнее слово он выделил подчеркнутой иронией, отчего ласковое имя прозвучало едва ли не как обидное прозвище.
- Жаль, что мы не встретимся лично, и важный разговор приходится доверять посреднику, который выглядит гораздо хуже меня. Ты вполне можешь отправить его на металлолом прежде, чем догадаешься, какую ценность он собой представляет. Но я не могу рисковать. Я никому не доверяю. Даже сейчас был вынужден уйти из дома из опасения, что у стен есть уши. Надеюсь, ты сообразишь, и устаревший формат не окажется непреодолимым препятствием.