Будучи военным летчиком, а позже и космонавтом, Лащух не раз подтверждал свои способности, которые относились к области парапсихологии. Он про них не особо распространялся, поскольку не желал иметь проблем с медиками, но те, кто служил с ним бок о бок, знали о предчувствиях Георгия-Чингачгука. В космическом отряде переподготовки с феноменами СЧВ (сверхчувственного восприятия) сталкивались многие, поэтому Лащуха воспринимали с одобрением и всегда прислушивались.[1]
К сожалению, с тех пор, как они с Мариной «поколдовали» с транскранальной стимуляцией, Егор больше не видел ничего определенного. Картинок, как и четкого понимания беды, не приходило, хотя гнетущие ощущения преследовали его с самого начала отпуска.
Плохо было и то, что ему пришлось сделать невероятное усилие, определить место нападения «Кашалота», чего не случалось раньше. Потом оно аукнулось необычной слабостью – Егор проспал всю ночь, несмотря на обещание сменить Вадима под утро. Капитан не стал его будить, выдержав двойную вахту, но Лащух стыдился этого, а тупая головная боль усугубляла чувство вины.
«Может, той стимуляцией мы что-то разрушили в моем мозгу?» - думал он с испугом. Конечно, он не больно жаловал эту странную часть своей натуры, не понимал ее природу, а порой видения приносили дискомфорт, но совсем лишиться такого подспорья было бы скверно. Лащух испытал что-то близкое к панике.
От дурных мыслей его отвлекло появление Оленина. Степан вышел из избушки, придерживаясь рукой за стеночку. Из-за него выглядывала Аня.
- Папа, я не виновата, он меня не послушался и встал! Я ему сказку рассказывала, а он все равно уйти захотел.
- Устал я лежать, - вяло оправдался Оленин, - погулять хочу.
- Ну, тогда иди погуляй, - Егор понял, за какой надобностью поднялся Оленин, - а потом сюда приземляйся. Тут лавка с подогревом.
Он похлопал по краю дырявой бочки без днища, на которой сидел. Та отозвалась шепелявым колоколом и щедро насыпала в траву ржавой трухи. Откуда-то издалека, словно эхо, прилетел едва слышный гул. Может, ветер, а может, транспорт с дороги – Егор не понял, так как звук быстро пропал.
- Я тоже хочу на лавку с подогревом! - Аня прошмыгнула мимо Оленина, скатилась по кособоким ступенькам и прижалась к отцу.
Бочка вблизи ее не впечатлила – больно грязная, и садиться она не стала, но и в дом, заросший пылью, возвращаться не спешила, присела на корточки, рассматривая что-то в пожухлой лебеде.
- Мусор только не подбирай, - предостерёг ее Егор.
- Тут муравьи, - пояснила девочка. – Они веточки несут, будут муравейник ремонтировать.
Оленин вскоре показался из-за бревенчатого угла и тяжело проковылял к ним. Лащух подвинулся. Нагретая на солнце бочка скрипнула под двойным весом, роняя новую порцию ржи.
- Как думаешь, скоро капитан вернется? – спросил Степан. – Что там твоя хваленая интуиция подсказывает?
Егор едва заметно поморщился при напоминании об интуиции.
- До вечера точно обернется, - ответил он обтекаемо. - Ань, принеси дяде Степе его куртку, а то ветер свежий.
Аня стрелой умчалась в дом.
Со всех сторон небо подпирал растрепанными верхушками лес, пахло повядшим сеном и землей. Солнце уже взлетело высоко, и хотелось сидеть, закрыв глаза, долго-долго, слушая шелест бурно желтеющих деревьев. Вот только Егор внезапно обратил внимание, что птицы, еще недавно так громко ссорившиеся в кустах, смолкли, а ветер снова принес откуда-то отдаленный гул.
- Спасибо, - поблагодарил Степан, когда девочка накинула ему на плечи куртку.
- Слышишь, Степ? – Егор напряженно прислушивался. - Гудит что-то. Как будто поезд вдали.
- Это под землей, - спокойно ответил Степан. – Сейчас трясти будет несильно.
- Землетрясение? – Егор завертел головой и подозвал к себе Анечку. Теперь он понимал, что общая тревога могла быть вызвана этим явлением. Последствия представлялись ему серьезными.
- Да чего ты нервничаешь? – лениво произнес Оленин. – Тут трясет изредка, это в порядке вещей. Я потому на улицу и вышел, хотя домишко сто лет стоял и еще постоит. Если бы не гул, ты бы и не заметил на воздухе-то.