Ее настороженность никак не желал сменяться на восторг, а Диме хотелось увидеть в ее глазах то самое выражение, с которым она смотрела на него в столовой – пока не поняла, что это ошибка. И что Марина вовсе не собирается вставать и уступать ей место.
Мысль о Марине, так не вовремя пришедшая на ум, заставила его досадливо поморщиться. Этого хватило, чтобы Александра, дернув плечами, освободилась.
- Теперь ничего не исправишь. То письмо все перечеркнуло.
Но Дима не хотел отступать. Если он нравился ей, а она, чего уж там, начинала нравиться ему, так это дело чести – смягчить ее обиженное сердце.
- К черту письмо! Его писал не я. Говорю же: давай забудем эти недоразумения и начнем с начала. У тебя стандартный график, а я освобождаюсь сегодня в десять вечера. Для ужина немного поздно, но, может, ты выпьешь со мной чашку чая?
Вопреки его ожиданиям, Александра отказалась:
- Спасибо, но мне хватило предыдущего раза. Я не стану с тобой пить чай.
- Тогда просто мирно пообщаемся. Без чая.
- Нет.
У Димы был выбор: продолжать давить на нее или оставить как есть. Он выбрал второе, но в душе поселилась грусть.
- Мы хотя бы можем с тобой оставаться друзьями? – спросил он.
- А разве мы друзья?
- Мы перешли на ты – этого разве мало?
- Перешли, но лишь пока нас никто не слышит.
Саша имела гордость – он понял это и, как ни странно, оценил. С каждой новой фразой в ней открывались новые грани, и это оказалось весьма увлекательным занятием – узнавать ее, а узнавая – проникаться уважением. В ней не было ничего, что бы отталкивало его.
- Ты же понимаешь, субординацию никто не отменял. Но нормальным отношениям это не мешает.
- Понимаю, - сказала Саша, отступая вглубь тесной каюты. – Ладно, пусть будет по-твоему. Будем считаться друзьями.
Он не решился ее преследовать, остался у порога.
- Чего ты там замер? Проходи, - совершенно неожиданно разрешила Гангурина. – Ты же еще что-то хочешь сказать или поручить. Ты же не просто так пришел. Тебе что-то надо.
Лазарев шагнул вперед, дверь тотчас за ним закрылась, отрезая их от коридора.
-Знаешь, капитан велел нам договориться об условных знаках, чтобы впредь мы не путали друг друга с двойниками.
- Так это Вадим Игоревич тебя надоумил ко мне явиться?
- Да. То есть нет. То есть капитан просил не откладывать в долгий ящик, но я бы и сам пришел, - ложь слетела с его губ так легко и звучала так искренне, что он и сам в нее верил. – Я специально освободился от всех дел перед вахтой. Надеялся пригласить на невинное свидание в знак примирения. Не желаешь пить со мной чай вечером, можем прямо сейчас в столовке посидеть.
- Я же сказала, нет. Считай, что ты выполнил программу.
- Ты все-таки обиделась.
- Я не обиделась.
- Хорошо. Тогда давай условимся о сигналах.
– Нам это не поможет.
- Почему?
- Двойники знают о нас все. Им известны даже те мысли, которые мы не озвучиваем. Им известно будущее. Например, они заранее запрограммировали робота, чтобы тот встал на подзарядку после того, как корабль выйдет на разгон. Как они узнали точное время, если даже мы в тот вечер понятия не имели, что стартуем раньше срока? А еще они были в курсе, что ты забронировал столик для обеда... - Саша сникла, помрачнела и закончила: - Условный знак тоже не будет для них секретом.
Дима пожал плечами, признавая ее правоту.
- Я думал о том, что это могли быть мы сами из будущего, - сказал он. - Хотя не верю, что мог вообще написать ту идиотскую записку.
- Но ты ее написал.
- Это какая-то ошибка, Саша. То есть я хотел сказать, что никогда не посмел бы использовать тебя… И тем самым предавать. Ни в будущем, ни сейчас.
- Зачем ты мне это говоришь?
- Потому что это правда.
Она долго вглядывалась в него, будто разыскивая потерянную черту. Смотрела с затаенной надеждой, пытливо и выжидательно.
Дмитрию стало жарко от того, какой оборот принимал их разговор. Он догадывался, чего она хотела в нем увидеть, чего ждала, и какая-то бесовская сила толкала его немедленно ответить на эти ожидания, стереть из ее памяти все обиды. Он хотел бы сгрести ее в охапку и поцеловать, потому что знал по опыту, насколько это обезоруживает, а Саша давно об этом мечтала. Он и сам в эти мгновения об этом мечтал, ее губы, чуть приоткрытые, буквально молили его о решительных действиях, но...
Но вот поцелует он ее, она ответит - и что потом? Дмитрий был не готов брать на себя ответственность за навязанную им ситуацию. Его раздражало, что их словно нарочно подталкивали друг к другу. Лазарев разрывался на части от противоречивых чувств и желаний. В эту минуту он ненавидел своего двойника-любителя эпистолярного жанра, который настолько все усложнил.