В наступившей после тишине, Нагаш смущенно потер нос лапой и сказал:
– Это просто действительно раннее стихотворение. Если хотите, я могу прочитать что-нибудь еще.
Впрочем, его уже никто не слушал.
– Так, – выдавил наконец Капитан Зимбабве и повернулся к своим людям. – Так. Сейчас мы валим отсюда и идем проверяться на воздействие психотропов. Я хочу знать, какого хрена мне глючится неудачник Облом, его придурки-друзья и говорящий белый лев, который читает стихи. Валим отсюда, срочно.
Глядя им вслед, Тайн даже помахал рукой:
– Видишь, Ашер, какой силой иногда обладают правильные стихи.
***
За всю свою жизнь Ашер множество раз думал – вот оно истинное безумие, дно разложения, ниже падать некуда. Он думал так, когда написал свой первый стих, когда впервые надел костюм Человека-Поэта, когда оговорился перед рядовыми и назвал АКМ-47 АВМ.
Но тот вечер, и последующая ночь, когда они стихами прогнали Отомстителей, а после уже без стихов ловили нечистых на руку дельцов со склада, выделялись даже на фоне самых безумных событий в жизни Ашера.
И все же самым безумным, удивительным и парадоксальным стало то, что в квартиру Ашера они с Нагашем вернулись вместе.
Котоут – а после десятка историй про родную планету Нагаша, о которой Ашер не спрашивал, но все равно услышал, он начал привыкать к этому названию – шел рядом, переливался в свете ночных фонарей, рассказывал какую-то ерунду о клубках, и казался до странности домашним.
А потом они пришли, и Ашер сам открыл ему дверь, и, вероятно, это был какой-то особый котячий гипноз.
Нагаш говорил, и говорил, и не затыкался даже в квартире, но спать не хотелось, и прерывать его, как ни странно, тоже.
Ашер сказал ему ближе к утру:
– Черт с тобой. Я признаю, что ты настоящий, можешь оставаться, у тебя неплохо получилось работать в команде.
– Это здорово, Лео Ашер. А можно мне спать с тобой на одной подстилке? Просто пол такой неудобный, – ответил ему Нагаш.
– Не наглей. Ты только первый день у меня дома.
– В благодарность я мог бы помочь тебе придумывать стихи. У тебя, кажется, не очень хорошо получается. Подумай сам, здорово же будет.
– Стихи?
– Ага.
– Вместо меня?
– Конечно, мне не трудно.
– Забирайся, – согласился Ашер, отодвигаясь и освобождая ему место. – Только веди себя прилично. Может, я признал, что ты есть, и пустил в свою постель, но вот на твое мур-мур я точно не соглашусь никогда. Мне это не нужно. В этом я никогда не уступлю. Никогда.
– Мне кажется, Лео Ашер, – сказал ему Нагаш, запрыгивая на диван, – ты зря загадываешь.
Пищевая цепочка
У входа на территорию закрытого заповедника «Неведомая земля Анхеи» висела голографическая табличка: выцветшая от времени и недостатка питания, небольшая, она располагалась немного криво. Буквы на ней то и дело шли рябью помех, но в целом оставались вполне читаемыми:
«Пожалуйста, не кормите собой диких животных».
Уже через пятнадцать минут после пересечения силовой ограды заповедника Спенсер Рейз – лучший коллектор межгалактического агентства «Экстрим» – изо всех сил пытался сделать именно это: не накормить собой диких животных.
Сделать это на Анхее можно было только одним способом: очень быстро перебирая ногами. Заповедник не зря устроили именно там, в красных песках Восьмой Планеты – ее магнитное поле что-то такое загадочное делало с техникой, после чего та переставала расщеплять на атомы, ездить, летать и стрелять. Бесперебойно на Анхее работали только ножи и собачьи консервы, но, как быстро убедились многочисленные нелегальные кормильцы диких животных, толку от ножей там было немного.
Рейз, видимо, об этом знал и потому бежал – бежал изо всех сил, во всю мощь респиратора вдыхая раскаленную алую пыль, которая на Анхее неубедительно изображала атмосферу.
Бронтоларк – чешуйчатая тварь с острыми шипами вдоль холки, которую какой-то дебил посчитал достойной сохранения в заповеднике – не отставал, потому что, увы, тоже отлично умел бегать.
Рейз хотел жить, бронтоларк хотел кушать, и скорости у них пока были примерно равны. Помимо них в гонке за ужином участвовали: сфероклац – шарообразный хищник с игольчатыми зубами, два тракошмыга и даже шестеро ковылявших где-то в области горизонта криволапов – самых медленных и самых целеустремленных обитателей Анхеи. Криволапы развивали скорость до трех километров в час, и догнать добычу могли только если та умирала от старости.
Спенсер Рейз, правда, о криволапах не знал – от него их закрывала северная Клыковая Гряда. Зато те отлично просматривались с наблюдательного пункта некоего Джулиана Ллойда.
Джулиан – идейный неплательщик долгов и основная причина, почему Рейз прилетел на Анхею – сидел на одном из каменных пиков Малой Клыковой Гряды, пил черную как ночь джаву сквозь фильтр своего респиратора и наслаждался жизнью. Джулиану вообще нравилось скрываться от коллекторов на таких вот удаленных, заповедных планетах.
В отличие от Спенсера Рейза и его многочисленных коллег патологическому должнику Ллойду в заповедниках с клыкастыми монстрами из ночных кошмаров было комфортно. Будучи феерическим мудаком, Джулиан легко обустраивался в дикой природе и с огромным удовольствием наблюдал, как убиваются об нее прилетевшие за ним коллекторы. Ну, или не убиваются – за годы в бегах случилась парочка исключений, которым удалось унести ноги.
Спенсер Рейз вполне мог стать таким исключением. Все-таки он не зря был одним из лучших. Убегая от бронтоларка, он развивал приличную, едва ли не крейсерскую скорость и даже бежал стратегически – не просто от клыкастых монстров, а в сторону маячка Джулиана.
Чтобы поощрить такую целеустремленность, на маячке было оставлено сообщение – Джулиан уважал идейность и принципиальность, потому что сам идейно и принципиально никогда не отдавал то, что взял в долг.
Сообщение было коротким и емким и содержало в себе главный секрет выживания в дикой природе, который позволил Ллойду наслаждаться жизнью под чашечку джавы.
Спенсер Рейз вполне мог до него добраться.
Главная мудрость, которая вот уже годами спасала Джулиану жизнь, выглядела так:
«Чтобы не кормить собой диких животных, нужно накормить их кем-нибудь еще».