«Ты меня не видишь, но я все время здесь».
«Все время здесь».
В голове рефреном крутились слова Линдмана.
Те, кто это сделал, знают.
Магия включается, если...
Те, кто сделал.
Это было похоже на озарение, и оно казалось одновременно очевидным и совершенно безумным.
− ...естер? Ты здесь? Земля вызывает.
− Я слушаю, − ответил Рестер.
− Ты тут пропал на минуту. Связь ни к черту.
− Это ведь никто не проверял, − сказал он скорее самому себе.
− Что именно?
Рестер повесил трубку.
Я родился из первозданного сияющего ничто, когда еще не было времени.
Я был до вещества и до самой первой из его форм.
В здании хранилища для улик в такое время почти никого не было.
Дежурный старательно давил зевки все время, что Рестер заполнял необходимые формы.
Перо скользило по чувствительному окну электронного листа, перенося почерк в виртуальный файл. За спиной у дежурного почти под самым потолком висели часы − не голографические, электронные. Считалось, что такие были надежнее.
Рестер поставил последнюю подпись − руки не дрожали, хотя вес скальпеля в кармане ощущался отчетливо, казался реальнее всего остального: дежурного, хранилища, холодного, какого-то казенного воздуха.
В сознании, будто змея, закусившая собственный хвост, крутились по кругу мысли. Одни и те же.
По большей части о том, что, если твоя единственная зацепка − обстоятельства смерти, то отталкиваться ты можешь только от них.
Мысль была безумная и опасная, и частично Рестер был убежден, что ничего не получится. В любой другой, более нормальной ситуации, он первым назвал бы себя невменяемым. Но в расследуемых смертях изначально не было ничего нормального.
Дежурный проводил его до необходимого бокса в подвальном хранилище, отпер тяжелую металлическую дверь − здесь все было основательным, старомодным, даже электрические лампы под потолком вместо голографических светильников, и из-за них создавалось ощущение, будто Рестер попал на десятки лет назад.
Он зашел внутрь − освещение включилось автоматически, − подошел к тихо гудевшим терминалам, ощетинившимся развороченными корпусами. Не обернулся на щелчок замка: дежурный закрыл дверь – на время работы с материалами помещение опечатывалось.
Рестер подошел к вешалке в углу, аккуратно снял плащ, повесил, зачем-то тщательно расправив, достал из кармана скальпель.
Чем больше он думал, тем большим безумием казалась ему его собственная затея, тем неизбежнее казалось ее воплощение.
Взгляд зацепился за зеленую лампочку на активной панели связи − когда Рестер закончит, он должен будет подать сигнал дежурному, чтобы тот открыл дверь.
Когда или если. Существовал определенный риск.
Сара, пожалуй, сказала бы, что риск был слишком велик. Возможно, в этом была причина того, что они с Рестером в конечном итоге развелись. Для Сары любой риск всегда был слишком велик.
Рестер положил скальпель на стол, стянул свитер, аккуратно закатал рукава рубашки.
Предчувствие внутри подстегивало торопиться. Оно напряглось внутри гончей, почуявшей след − вот оно. Совсем близко.
Чутью Рестер верил даже больше, чем логике и объяснениям. Оно много раз выручало его там, где не могли ни знания, ни факты.
Сломанные терминалы светились − благодаря остаточному заряду, как утверждал Линдман, но у Рестера буквально час назад родилась другая теория.
Одни терминалы попали в хранилище месяц назад, другие − прошлой ночью, но все светились одинаково. Заимствованное излучение не пропадало.
Если это было оно.
Техники утверждали, что терминалы не работали, потому что видели состояние микросхем и плат и потому что мыслили привычными им категориями − схема, плата, питающий кабель, коннектор.
Рестер подошел к последнему терминалу, подтянул к себе кресло и взял коннектор в руку − разъем был обернут целлофановой пленкой, сквозь которую бурая засохшая кровь на разъеме казалась мутной и похожей на гниль. Крохотное пятнышко расплылось внутри.
Рестер снял пленку, подумал о том, чтобы продезинфецировать коннектор. Мысль была глупой, и ничего подходящего для дезинфекции под рукой не было.
Скальпель поблескивал на столе и казался очень острым.
Какая-то часть Рестера, которая действительно хотела бы починить свой упорядоченный мир, сделать его снова понятным и логичным, была убеждена, что ничего не получится.
Другая уже понимала, что ничто и никогда больше не будет прежним.
Рестер взял скальпель.
«Привет», − появилось на экране.
«Я знаю, что ты здесь».
Фраза ударила под дых, ворвалась в грудную клетку, как поезд с отказавшими тормозами, загудело в голове и резко запахло озоном.