Даже теперь пепел казался раскаленным, помнил огонь и мечтал снова гореть.
Сарай оглядел Блейка с ног до головы — обстоятельно и внимательно, как умели только очень старые здания и профессиональные.
Сарай был стар, мудр, и знал, что ему есть за что торговаться. Внутри него был клад, что-то драгоценное, но он готов был обменять это на услугу.
Он любил кошек и стихи — когда-то к нему часто приходила женщина, читала вслух.
Как-то раз сарай подслушал, что она мечтает уехать и стать актрисой — она говорила по телефону.
А потом она действительно уехала и больше не возвращалась — даже ради клада.
Кошки еще заглядывали иногда — сверкали зелеными глазами-фонариками, прятались от ночного ветра в углах и на перекрытиях, ловили исчезающих мышей.
«Ты мне — я тебе», — думал сарай.
Блейк подобрал уголек, нарисовал на стене кота — кривоватого, но самодовольного и наглого. Кот моргнул и прошелся по камням туда-сюда, разминая лапы. Изогнул слишком длинный хвост.
Кот очень долго был ничем — ждал, пока сможет воплотиться хоть кем-то, на самой границе реальности. Иногда даже приходил к людям в снах — безымянный и бесформенный, но они забывали о нем к утру.
Кот не был привередлив. Его устраивала нынешняя форма.
«Он умеет мурлыкать?» — спросил сарай.
— Наверное, — Блейк пожал плечами, подошел ближе и погладил кота по чернильной изогнутой спине.
Тот моргнул круглыми глазами, встопорщил усы, мурлыкнул на пробу.
— Надо дать ему имя.
«Том. Пусть будет Том. Когда-то здесь жил один такой — рыжий и полосатый».
— Пусть будет Том.
Хорошее было имя — основательное и в меру добродушное.
Блейку оно нравилось.
Сарай скрипнул покосившейся дверью, хрустнул чем-то деревянным.
Блейк зашел внутрь — на полу, под сломанной старой половицей, поблескивал металлическим углом ящик.
Сарай очень гордился им, берег до последнего, пока еще надеялся, что в этом есть хоть какой-то смысл.
В ящике лежала старая тряпичная кукла — один пуговичный глаз почти оторвался и уныло свисал вниз — несколько стеклянных бусин, рассыпающийся на части пластиковый цветок, посеревший от пыли и времени, и письмо «мне через десять лет».
«Оставь меня», — сказала куколка с истинно королевским достоинством.
Блейк не стал ее трогать, взял только письмо.
«Нравится?» — спросил сарай с затаенной гордостью и в тайной надежде на похвалу.
— Королевский клад, — соврал ему Блейк. Не хватило духу ответить честно.
«Тогда, может, доплатишь еще стишком? Хотя бы коротким».
Сараю не нравилось выпрашивать, и он делал это коряво и неуклюже.
— Доплачу.
Стихов Блейк почти не знал, и вспомнилось ему только одно:
Тигр, о, тигр, светло горящий,
В глубине полночной чащи…
Он вернулся к Саймону, разворачивая письмо на ходу.
— Нашел сокровище? — беззлобно усмехнулся тот.
В письме были мечты о большом городе, и девочка с красивым, каким-то цветочным именем — Эмили, наверняка мертвая уже. И упоминание о Зеленой Заводи — совсем короткое, но оно — впервые за долгих три последних года, пахло безопасностью и жизнью. И прохладой.
— Королевский клад.
— Ну-ну. Ты вообще думал, что будешь делать, когда доберешься до воды? Останешься жить в горах? — в вопросе звучало искреннее любопытство, и Блейк ответил. Не было смысла скрывать:
— Нет. Отдам, что отжило, и двинусь дальше.
— Куда дальше? Умирает же все.
— Не все. Есть еще оазисы.
Жизнь, которую Земля все еще держала в ладонях, но об этом Блейк говорить не стал. Побоялся, что Саймон станет смеяться.
— А ты дойдешь до них вообще?
— Не знаю.
Он умел находить остатки воды: по запаху, по слухам, которые выспрашивал у ветра, и еду — выторговывать у осыпающихся зданий. Но случиться могло всякое.
— Какой-то ты совершенно неправильный человек.
— Почему?
— Я даже не знаю, с чего начать.
Дальше они долго шли в молчании.
В канаве возле небольшого высохшего перелеска они нашли маленькую тень, умиравшую под палящим солнцем.
Обычно такие как Саймон своих мелких ели, если находили — те были для них лакомством.
Блейк, в общем-то, не собирался ему мешать и лезть со своими порядками и своей моралью.
Хотя маленькую тень было немного жаль. Все вокруг умирало — иногда медленно, иногда мучительно, иногда и то и другое сразу. Громадный веник смерти мел по земле, сметая воду и жизнь, и оставались крошечные островки — зерна, чтобы прорасти в будущем.
Ну или не прорасти.
Блейк достаточно в жизни посадил семян, чтобы понимать — прорастали далеко не все.