Саймон тень не съел — бережно поднял, покачал в ладонях. Он боялся коснуться ее собой настоящим, она была слишком для этого слаба. Ей нужно было наесться, отоспаться где-нибудь, где ее не тронуло бы солнце.
Но Саймон ее нести не мог.
Он смотрел на Блейка совсем как человек: с затаенным страхом, с отчаянием.
Блейк не заставил его просить:
— Положи ее в мою тень. Подождем немного, может, оклемается.
Саймон передал ее, как величайшую драгоценность — так обычно Блейку отдавали птенцов. Как правило, тоже умирающих.
Они ни разу у него не выживали.
Маленькая тень ворочалась, хрипела где-то за границей слышимости.
Блейк накрывал ее ладонями, капал на нее каплями пустоту — всю, которую мог в себе найти: память о друге, который ушел, и о мире, которого больше не было.
Маленькая тень благодарно вздыхала в ответ. Пустота унимала ее боль.
Саймон сидел рядом, угрюмо молчал, почти полностью втянувшись в тело и свесив на грудь светловолосую голову.
Блейк молчал тоже, и ждал.
— Спасибо тебе, — сказал ему наконец Саймон.
— Не за что пока.
— За участие.
Странно, что он его ценил. И вообще мог говорить спасибо.
— Я слишком долго прожил с людьми. Очеловечился. Знаешь, мы врастаем друг в друга. Все мы — узнаем понемногу, по чуть-чуть. А когда узнаешь кого-то, он становится твоей частью. И получается, что ты состоишь уже не только из самого себя. И в тебе, например, восемьдесят процентов тебя, а еще десять процентов родственников, плюс еще пять любимой собаки, ну, и друзей по мелочи.
— В тебе не восемьдесят процентов тебя.
— Ага. Пожалуй, намного меньше.
Маленькая тень захрипела и задергалась, но потом успокоилась снова.
— Она слишком слабая, не может даже уйти за Грань, — шепотом сказал Саймон. Голос был как шуршание песка в пустыне. — Она просто умрет. Исчезнет.
Блейк не перебивал его и ни о чем не спрашивал.
— Как думаешь, там — после смерти — для таких, как мы, что-нибудь есть?
— Я не знаю.
— Соври что-нибудь, — попросил Саймон.
— Там ночь. Безграничная и беспросветная, и в ней только маленькие пятнышки звезд. И можно простираться насколько захочешь — для этого совсем не нужен свет. Там прохладно, тихо, спокойно. И Пустота поет колыбельную.
Блейк говорил долго и вдохновенно, и Саймон слушал его, не дыша.
А потом он закрыл лицо ладонями и разрыдался.
Маленькая тень умерла, так и не дожив до заката.
***
От нее ничего не осталось — такие, как она, умирали бесследно. И у других теней провожать их было не принято. Но Саймон, видимо, действительно слишком долго жил среди людей.
— Спой ей что-нибудь. Напоследок, — попросил он.
Блейк спел что-то из Боуи. Путаясь в словах и наверняка безбожно фальшивя, но никто не жаловался.
Даже ветер, присевший отдохнуть на мертвую ветку.
Саймон молчал, не перебивал, и только когда Блейк закончил, сказал:
— Пойду пройдусь.
Он оставил тело валяться у дороги, как бесполезный мешок, метнулся в ночь, в темноту, охватив горизонт краями — вскипел угловатой, беспокойной чернотой где-то на самой границе гор.
Блейк не слышал его вой и его плач — человеческое ухо не различало, как плачут тени, он просто чувствовал: больную, безнадежную пульсацию. Горечь в воздухе.
Блейк ждал и не жаловался на остановку.
Привычно огородился веревкой и лег.
Мертвецы заскочили совсем ненадолго, покружили рядом и разошлись намного раньше обычного.
Саймон вернулся за час до рассвета. Неуклюже влез в тело — угловато и дергано поднял его на ноги и, шатаясь, побрел к кругу.
— Впусти.
Блейк без слов расцепил веревку.
Саймон подгреб его к себе, обернул чернотой — ласковой и прохладной, и задрожал.
— Ненавижу эту вашу человечность. Хуже заразы. Живешь, даже не думаешь, что подцепишь. Игнорируешь симптомы, утешаешь себя, что все в порядке. А потом — р-раз — и становится поздно. От нее даже не лечат.
Блейк вздохнул, вывернулся в его руках и погладил по краешку.
Угольки глаз чертили в черноте светлые дорожки.
Саймон-тень плакал, истекая болью.
— Время лечит, — сказал ему Блейк.
— И много его надо? — Саймон свернулся вокруг него плотнее.
— Не знаю.
— Я тоже когда-нибудь умру.
Странно, что он это сказал.
Он был тенью, и очень сильной, и должен был уйти за Грань вместо смерти.
— Все, что может быть разрушено, однажды будет разрушено, — добавил он.
— Пожалуй, — Блейк не видел смысла с ним спорить.
Саймон повернулся, уткнулся лбом ему в плечо:
— Знаешь, о чем я буду думать, когда это случится?
— Нет.
— О том, какая хорошая получилась жизнь. Надеюсь. Очень человечно, да?