Ее потрепало солнце и бесконечный палящий зной.
Но она дожила и пришла в горы.
Блейк не стал подходить ближе, остался на камне ждать.
Саймон присоединился к нему через полчаса.
Молча сел рядом, свесил ноги в воду, побултыхал пятками, поднимая брызги. Он попривык и пообжился в новом теле за эти дни и даже привел себя в порядок.
Постирал одежду, сбрил бороду.
Для тени ему очень нравилось заботиться о своей «шкуре».
— Куда теперь? — спросил он Блейка.
— В Зеленую Заводь.
— Что за Заводь?
— Не знаю, но пахнет жизнью. Про нее в письме было. Которое клад.
— Ты хоть знаешь, где она?
— Спрошу у ветра.
Они помолчали, слушая реку.
Она шептала о том, как прокладывается путь — вперед, не останавливаясь, обтесывая камни и по капле пробивая себе дорогу.
Блейку она нравилась, эта целеустремленная живая вода.
Он пил ее, и она придавала ему сил.
— Знаешь, я, пожалуй, пойду с тобой, — сказал ему Саймон. — Тушенка у меня еще осталась, лишним я точно не буду. Да и мало ли какие уроды на дороге попадутся. Вдруг не дойдешь без меня.
Блейк зачерпнул воды ладонью, пролил обратно:
— За Грань не пойдешь?
— Не пойду.
— Ваши все уходят.
— Пусть уходят. С кем хотел я попрощался.
Саймон посмотрел вперед и вниз. Где-то там, за мертвыми скалами, простиралась земля, которую он не хотел бросать.
— Знаешь, за Гранью не только собак нет, — сказал вдруг он. — Там… все иначе. И если я уйду, человечность облетит с меня, как шелуха.
— Звучит неплохо, — заметил Блейк, хотя ничего об этом не знал.
— Пожалуй. Можно вылечиться сразу и от всего. От всех, кого я встречал, от всего, что стало мне важным. От всего, что меня изменило. От всего, что теперь я. Помнишь, мы говорили о процентах? Сколько уйдет за Грань, а сколько останется?
Блейк помолчал, снова набрал и отпустил горсть воды.
— Никуда я не уйду. Не хочу. Разве что с тобой в эту твою «Зеленую Заводь».
Да, он был прав, когда сказал: «знаешь, а я тоже когда-нибудь умру».
Теперь Блейк это понимал.
Он поднялся на ноги, отряхнул воду с ладоней и сказал:
— Ну, тогда пойдем.
За их спинами тихо журчала река.
Седьмые врата
***
Там, где река изгибалась на север, росла ива. Корни, похожие на змей, цеплялись за берег, ветви склонялись к темной, стылой воде и чертили дорожки по течению.
Пахло осенью, холодом и пустотой, и еще кровью — совсем слабо.
Хэнт осмотрелся, прежде чем спешиться, положил руку на рукоять меча — прикосновение к Соколу отдалось привычным щекотным покалыванием — и достал глейфы. Он всегда начертал их на маленьких щепах, потому что на воздухе как-то не получалось.
Конь всхрапнул, беспокойно переступил на месте и повел ушами. Высоко — там, где смыкались над головой деревья, — мелькнул росчерк черного крыла.
До того было тихо, неестественно тихо, будто вода и темная жирная земля, проступавшая проплешинами сквозь мокрую палую листву, засасывали звуки.
Ворон сел на ветку совсем рядом с Хэнтом и покосился черным, похожим на бусину, глазом. Неприятный у него был взгляд, неуютный — слишком умный для птицы, слишком осмысленный.
Подпалить бы тебе перья, тварь. Чтобы не шпионил по лесам.
Ворон смотрел, склонив голову, и будто бы усмехался. Мерзко так, понимающе. Хотя, конечно, усмехаться он не мог, в отличие от того, кто его подослал.
Хэнт бросил на землю щепку с глейфом защиты, подождал, пока поверх листьев не проступит красноватое свечение знака, и принялся спускаться к реке. Коня он привязывать не стал, тот чуял себя в безопасности и все равно никуда бы не ушел.
Тело обнаружилось чуть ниже по течению. Поджарый мужик в черных доспехах Псов был разорван надвое. Верхняя половина лежала почти под самой ивой, а нижняя чуть дальше. Кровавая полоса на мокрых листьях казалась неестественно яркой. Будто ленту кинули. Такие бросали благородные дамы и чародейки своим рыцарям на городских турнирах. Раньше, пока правил старый король, а не Принц-Предатель, и пока чародеек еще не начали истреблять, как зверей.
Ворон громко каркнул, хрипло и протяжно, снова перелетел поближе, чуть на плечо не уселся.
— Летел бы ты отсюда, — тихо посоветовал ему Хэнт, — пока шею не свернули.
Пернатая тварь осмотрела его с сомнением, разве что не рассмеялась в голос, и осталась на ветке.
Снова все смолкло, и воздух, казалось, звенел. Тишина была гнетущей, тревожной. Обманчивой.
Мертвый пес бессмысленно пялился в небо пронзительно-синими глазами. Хэнт наклонился и закрыл их. Не потому, что хотел почтить чью-то там память, а просто чтобы не отвлекаться.