— Магам всегда тесно в собственной форме. Они пропитываются силой и тоже хотят воплощаться в чем-то новом.
— А ты?
— А я просто король, и я хочу, чтобы сволочи-соседи перестали повышать пошлины на зерно.
Смешно, если задуматься. Теперь о проблемах с пошлинами и соседями, наверное, можно было не волноваться.
— Гармы не были твоей заразой, — сказал Хэнт. Голос прозвучал глухо.
— Они были заразой, которую я не смог предотвратить. Я построил Врата, чтобы выводить магию из нашего мира. Мне не хватало сил увести ее всю, и она воплощалась в уродов. А потом и одних Врат стало недостаточно. Я строил еще и еще.
— Но ты не достроил Седьмые.
Глашатаи годами твердили о том, зачем нужны Врата, и люди не слушали.
Элейна была права: никто не станет верить Предателю.
Хэнт думал об этом, и самому себе казался пустым. Омертвелым.
Он вспоминал о том, как нашел Делию. И пытался принять, что с самого начала ошибался. И никто не был в том виноват. Некого было зарубить мечом, некому мстить. Разве что себе, за то, что не успел.
Ненависть, привычный темный зверь, беспокойно переминалась внутри. Потерянная и бессмысленная без цели: держать больше незачем, а отпустить страшно.
— Мне не хватит сил на Седьмые, — сказал Регерн.
Вот зачем он дал людям глейфы, заплатил за посвящение в Храме. Он знал, что случится.
Хотя, конечно, знал. И дело было не только в глейфах. Он дал своей стране Хэнта — войска мятежников и наследника, который сменит его самого.
Ворон повернулся к нему, фыркнул и рассмеялся. Хриплый, смех был похож на кашель или на карканье.
— Держи, — а потом он снял венец и нацепил Хэнту на голову. — Наслаждайся.
Хэнт с раздражением сдернул ее, едва не швырнул в сторону:
— Нет. Знаешь, нет. Я ее не приму. Ты не можешь просто взвалить все на меня и уйти.
— Всего несколько дней назад ты сам хотел меня «уйти». И я могу. Я дал столько, сколько у меня было. И проиграл, что было ожидаемо.
Он злил, и его спокойная, усталая уверенность вызывала только желание схватить его за шиворот и потрясти хорошенько.
— Нет, не проиграл. И вся эта война прошлого с будущим — ты просто ее придумал. Прошлое создает будущее. И вот это все, — он указал на бурю, — мы создали сами. Мы вместе. Ты, и все идиоты, кто не слушал тебя. Но еще ничего не закончилось, и даже если сейчас мы не способны дать магии другие формы, мы научимся. Нам только нужно время. Помоги нам.
— Я дал вам двадцать лет.
— Они ничего не изменят, если ты не дашь нам еще. Нельзя кого-то чуть-чуть спасти. Некоторые вещи не имеют смысла, если ты не доведешь их до конца.
Хэнт ненавидел просить, да и не умел, если уж на то пошло, но он все равно добавил:
— Помоги нам. Ведь зачем-то же ты хотел нас спасти.
Ворон молчал долго, смотрел вдаль на бурю и на какую-то новую крылатую тварь в облаках непроницаемыми черными глазами. И Хэнт ждал, что он решит.
Он не знал, что Регерн видел в людях, которые ненавидели его и презирали, обвиняли в своих несчастьях, не в состоянии принять правду.
Потому что, говоря начистоту, Хэнт вспоминал все, что натворил за эти годы, и не чувствовал себя достойным спасения.
Но может быть, Ворон смотрел иначе и видел в них что-то еще. Видел то, чем они однажды могли бы стать в будущем.
Мы как магия, — подумал Хэнт. — Да, мы тоже хотим меняться и ищем новую форму.
Он ждал ответа.
Регерн повернул к нему голову, смотрел долго и устало, а потом протянул руку.
Хэнт понял его без слов и вернул корону.
Обмену и возврату не подлежит
Солнце опускалось за горизонт медленно, так, словно задалось целью пропитать золотом все от самой незначительной травинки до последнего камушка. Тени садовых деревьев, длинные и будто раскатанные скалкой до какой-то хрупкой нездешней полупрозрачности, льнули к земле, а в воздухе пахло той неповторимой смесью луговых цветов и тепла, какой пахнут только счастливые летние вечера, если им случается задержаться в наших детских воспоминаниях.
Мир выглядел ленивым и монументальным, как сытый кот, а по небу величественно плыли облака, похожие на благородных господ на прогулке, неторопливо и с невыразимым достоинством тех, кто выше земных забот.
Вечер был без преувеличения прекрасен. Он мог бы участвовать в конкурсе на самый пасторальный и идиллический момент года, и безусловно, занял бы не последнее место.
Однако же Гаросса − молодого зеленого дракона, охранявшего замок на холме, − пастораль за окном не волновала. Для него она просто была, как нарисованная кем-то картинка, и ее хотелось стереть лапой, будто раздражающее пятно.