В конце концов, Гаросс решил просто подождать, пока ее заберут. Ни одна принцесса, как он знал, не остается в замке навечно, а что для дракона год или два?
Эти два года действительно пролетели довольно быстро. Принцесса чуть повзрослела, сменила длинный балахон, исписанный магическими знаками, на простое зеленое платье, перестала тащить в замок случайные цветы и травы, зато всерьез взялась за сад − посадила маргаритки и огурцы вдобавок ко всяким корням мандрагоры, белладоннам и тысячелистникам.
И по ночам ее поведение тоже изменилось. Она прижималась к Гароссу в темноте, шептала ему о звездах и о небе, читала стихи собственного сочинения − плохонькие, но искренние − и лезла руками туда, куда приличной принцессе даже в мыслях лезть не полагалось. Гаросс терпел сколько мог, но, в конце концов, сорвался, и после этого принцесса несколько дней ходила бессмысленно улыбаясь себе под нос и украшая все вокруг охапками полевых цветов.
Гаросс говорил себе, что глупости все это, ошибки молодости, но вечерами всегда возвращался в теперь уже их общую постель.
Время шло, понемногу, как и положено в глуши, неторопливо отмерялось всякими малозначительными вещами: распустились незабудки в саду, ветер повалил иву, облетели листья осенью, научилась превращаться в птицу принцесса − в неловкую и несуразную рыжую пустельгу, выпал первый снег, еноты подрыли забор.
А потом принцессу забрали. Как-то скучно и обыденно, без принца и сражений увезли выдавать замуж.
Гаросс ходил неприкаянным по комнатам, думал, как же теперь с незабудками в саду, завянут же, и чувствовал себя очень-очень глупым драконом. Совершенно неволшебным.
Принцессу вернули через неделю.
«Не понравилась, − развела руками она. − Наверное, не надо было принцу в вино подсыпать слабительное. Ну, или хотя бы не смешивать его с конским возбудителем».
После ее забирали еще три раза, и Гаросс постоянно ловил себя на том, что идет к окну и смотрит вперед, на едва заметную заросшую тропку, по которой ее увозили.
«Ну и хорошо, − думал он тогда. − Так и надо. Нечего ей в глухомани ошиваться. Жил без нее и дальше проживу. Люди вообще очень недолговечные».
Но ее всегда возвращали. Чем-то она им не подходила.
И только совсем недавно приехал принц. Был он просто картинкой из книжки для принцев − высоким, светловолосым и красивым. Драться, правда, не стал. Пришел просто поговорить, и сказал много интересного.
«Ты посмотри на нее, − говорил он Гароссу. − Полной дикаркой растет. А жить ей потом как?»
«А что с семьей? − спрашивал он. − Что насчет детей? Со мной у нее появится будущее, а здесь она просто загнется».
«Она ж молодая совсем, − убеждал он. − Тебе сто лет не срок, а у нее вся жизнь пройдет. Отпусти ее».
«Да забирай», − сказал ему Гаросс и улетел на охоту.
Когда он вернулся, ни принца, ни принцессы в замке уже не было.
И все, в общем-то, стало как всегда. Все так же устраивался у окна Гаросс, смотрел вдаль и думал: «Мне так лучше», смотрел и ждал чего-то.
Позорище, а не дракон.
А вот в тот самый день, который предшествовал нашему идиллическому вечеру, Гаросс решил, что хватит. Что было то прошло, и нужно было двигаться дальше. Он даже написал твердо и решительно на доске: «Принцессы обмену и возврату не подлежат» − и повесил на замковых воротах. Чтобы как-то обозначить, что с этого момента − все. Никаких возвращений.
Потом походил, понял, что возвращений в любом случае никаких не будет, и захандрил. Догорало солнце, как огромная красная головешка, стелились по земле тени деревьев, и все было как обычно − просто еще один ленивый и сытый день в хорошей, правильной жизни.
Гаросс сидел у окна, никого не ждал, положив голову на подоконник, и думал, что мог бы вот так уснуть.
Он и уснул, в конце концов.
Ему снился рыжий растрепанный вихрь, который повсюду устраивает хаос, и руки, пытающиеся незаметно отколупнуть чешуйку с хвоста, клумба незабудок в саду и женщина с рыжими волосами, рассыпавшимися по подушке, и стихи − плохонькие, но искренние, и очень хотелось, чтобы этот сон никогда-никогда не кончался.
Гаросс проснулся от хлопанья крыльев, и когда открыл глаза − на подоконнике рядом с ним сидела рыжая пустельга.
Гаросс, наверное, зажмурился, потому что в какой-то момент открыл глаза снова, и рядом уже была его принцесса. Была она побитая и подранная, как дворовая кошка, усталая и очень-очень волшебная, лучше любой самой волшебной драконицы.