Рихард тоже был корром, и в тот момент свет падал так, что щель для глаз в его лицевой пластине казалась непроницаемым черным провалом.
− Я еще не давала согласия на следующую игру, − ответила Дженна, тщательно контролируя голос.
− Да ладно, женщина, − фыркнул он, и совершенно человеческий звук абсолютно не вязался со странной и откровенно чуждой его фигурой. − Ты приходишь сюда за нашими деньгами и хочешь мне сказать, что уйдешь только после трех игр?
Он всегда следил за тем, с кем и как она играла.
Мысль об этом заставляла мурашки бежать вдоль позвоночника. Рихард умел выводить Дженну из равновесия лучше других.
− У меня нет привычки играть со сталкерами, − ответила она, заставляя себя сохранять бесстрастное выражение лица. Нельзя было показывать слабость. С Рихардом вообще было очень многое нельзя − смотреть на его покрытые серо-стальной биоброней пальцы, допускать мысль о проигрыше, вглядываться слишком пристально и замечать слишком много.
− Я не сталкер, − посерьезнел он, и читать это "посерьезнел" в едва уловимом напряжении его массивных плеч, в чуть зажатой позе рук было слишком легко. − Я просто человек с деньгами, который хочет бабу. И ты в моем вкусе. Я этого не стыжусь.
Он всегда называл себя человеком, подчеркнуто, напоказ, словно вызывая кого-то оспорить, злился, если проигрывал, и казался слишком живым для корра. Ему нравилось вести себя нарочито грубо и так, словно ему плевать на мнение окружающих, но он прятал собственное одиночество еще хуже, чем Вайер, и говорил свое "я не стыжусь" слишком поспешно, чтобы можно было поверить.
Рихард всегда играл только с Дженной, пытался вызнать ее номер связи, и потому был намного опаснее всех корров в зале лично для Дженны. Он не вызывал жалости. Он вызывал опасное, нездоровое желание узнать, действительно ли его биоброня шершавая наощупь, приблизиться, послав работу и игру к черту, почувствовать себя женщиной впервые за долгое время.
− Стоило бы, − ответила ему Дженна, игнорируя предательский голос внутри, который нашептывал, что можно было бы проиграть. Теперь уже по совсем иной причине.
− Все это вранье и все эти поиски оправданий не для меня, − отмахнулся он, и Дженна намеренно посмотрела на свои фишки. Она не размышляла над тем, играть или нет, ей просто нужен был повод не смотреть ни на Рихарда, ни на кого вокруг.
Он приходил часто, почти всегда, когда в "Коррозии" играла она, и Дженна привыкла. Сделала то, что позволять себе было нельзя, − начала привыкать. А потом заметила Рихарда неподалеку от Лауры. Он не играл, только смотрел, но воспоминание и теперь неприятно царапалось внутри смутным желанием то ли наорать на него, то ли повыдергивать кому-то длинные, идеально уложенные волосы.
Когда Дженна только училась выигрывать, она твердо усвоила одну простую истину − побеждает тот, кто лучше владеет собой. Дай слабину один раз – и тебе конец, ты больше не игрок.
Но как долго ты можешь не давать слабины?
И не потеряешь ли в процессе нечто очень важное?
− Что? Откажешь мне? Недостаточно хорош, чтобы даже сыграть? − хмыкнул Рихард пренебрежительно, и горечи в его словах было совсем немного, всего лишь едва различимый привкус.
− Недостаточно хорош, даже чтобы терпеть, − ответила Дженна так холодно, как только могла. Она всегда позволяла себе с Рихардом больше, чем с любым другим корром, позволяла себе даже хамить в открытую. − Если бы не деньги.
− Ну хотя бы честно, − сказал он, занимая кресло и стараясь развалиться в нем с небрежным и независимым видом, показать, что слова его не задели. Кресло было слишком маленьким, и выглядел Рихард скорее нелепо. Дженна сама не понимала, почему при виде этого вместо насмешки внутри разливалась горечь.
Горечь и странное, тяжелое предчувствие: что-то вот-вот должно поменяться.
− Условия стандартные, − объявил крупье. − В случае победы игрок получает денежный приз или право провести час с проигравшим. На выбор. Вы хотите уточнить условия на случай, если выберете час?
− К черту час, − отмахнулся Рихард. − Играем на всю ночь.
Крупье перевел взгляд на Дженну, ожидая ее подтверждения или отказа.
Рихард всегда ставил это условие: не час, а ночь. Возможно, так ему казалось, что все получится более добровольным. Может быть, как и многие другие корры, он просто хотел провести побольше времени рядом с человеком.
Всякий раз это "ночь", сказанное его грубоватым голосом, словно обволакивало Дженну, сгущалось внизу живота теплом, сладко сводило внутренности вопросом "а может быть?", вызывало предательское "всего один раз".
Хотя "один раз" с Рихардом, наверное, никогда не остался бы одним разом.