Мама была невменяема, в тот же вечер она объявила мне, что я ей не дочь, выдала деньги и велела убираться из дома и никогда сюда не возвращаться. Бориса я больше не видела, с материнским проклятием уехала в Ярославль к троюродной тетке и там родила мертвого ребенка. А Борис был арестован и осужден на двенадцать лет каторги за убийство без обдуманного заранее намерения. Насколько я знаю, на суде он не пытался оправдаться и отказался подать кассационную жалобу. Похоронив мертворожденное дитя, я отправилась вслед за ним. Добиралась пароходом, на лошадях, снова на пароходе, с уголовными. Верстовые столбы, непроходимые дороги, свинцовая вода, завывающий ветер. Это несносно, мучительно, нестерпимо. В Николаевске занемогла и около месяца валялась в избе у приютившей меня поденщицы.
Бориса я нашла в лазарете со скоротечной чахоткой. Представьте грязный барак со множеством коек, стоны, крики, отборная брань. Борис у окна, за холщевой занавеской, и кормят его щедрее, чем других, но не потому, что он из интеллигентов. Их здесь достаточно, есть даже баронесса. Просто младший врач, человек со своей раной души, оказался родом из Петербурга, и отец его был когда-то знаком с Борисом. Я не спрашивала, почему Борис не защищался на суде и не облегчил себе наказание, ведь все знали, что убийство нечаянное, без умысла. Если считать, что он хотел отвести подозрение от Юлии, то сделал он это сразу, там, в гостиной, когда забрал револьвер и оттолкнул от Сони. И все равно он мог оправдаться, только я почти уверена, что он сам выбрал себе возмездие, сам себя казнил.
Так и случилась наша новая встреча, а времени нам было отпущено всего ничего. Борис сказал: уезжай отсюда, но, когда я его схоронила, уехать было не на что да и некуда, к тому же и у меня обнаружилась чахотка, о чем я не горевала.
Здесь не существует времени, кругом пьянство, нищета, грязь и убогость, как в дантовом аду. Я распродала все, что было, вплоть до нижнего белья. Женщине свободного состояния, если у нее нет денег, путь один – идти в сожительницы к богатому поселенцу. Наверное, я бы совершила последний и окончательный грех, удавилась бы, если б не доктор, помогавший Борису. Искупила ли я свой смертный грех кромешным отчаяньем, одиночеством и тоской, всеми физическими и нравственными страданиями, что довелось мне пережить после смерти сестры, или прощения мне нет, этого не знаю. Но на земле пребывать мне осталось недолго. Плачу ли о беспутной, глупо и дурно прожитой жизни? А что проку в том? Так случилось. Я шла по уготованной мне дороге, пока не подошла к краю. Каюсь, но не плачу. Сейчас я в таком состоянии, что даже не жалею об отсутствии человеческого существа рядом, чтоб подержать меня за руку в последний миг, но в забытьи я все еще в родных местах, и никакая любовь мне не ведома, кроме родительской и сестринской. Я гуляю среди сосен и черничника, светит солнце, и вся жизнь еще впереди. Я замучила своего помощника, молодого ссыльного студента, не отказавшего написать это послание. Я думаю, что когда оно дойдет до Вас, меня уже не будет на этом свете, и слава Богу. Низко кланяюсь. Преданная Вам, многогрешная Ираида С.»
83
Поехала в Колпино проведать мать. Она посвежела, поправилась. Вроде не пьет. Говорит, что не пьет. И Лидуша считает, что не пьет, но сообщает мне об этом не очень уверенно.
Рассказала ей о смерти тети Таси. Ничего не сказала, пригорюнилась.
Дала прочесть письмо Ираиды.
Опять молчит, но видно, что взволнована.
– А я думала, что тебе это не интересно, ты же говорила, что старые письма – шелуха прожитой жизни.
– Ну что ты говоришь глупости! – рассердилась она.
Спрашиваю:
– Помнишь, как мы ходили вокруг Карповки и заочно общались с разными людьми, которые жили когда-то в соседних домах? Ты говорила: помни о них, и ты всегда будешь среди незаурядных, талантливых людей и никогда не узнаешь одиночества.
Она пожимает плечами, похоже, не помнит.