Просматривая оборотную сторону открыток, к большому разочарованию обнаружила, что они на три четверти чистые. Несколько были надписаны по-французски, прочесть их я не могла, но, судя по всему, и читать было нечего – немногословные дежурные послания к праздникам. Встречались подобные, написанные по-русски. Но кое-что весьма любопытное мне удалось обнаружить. Бисерный почерк. От Константина – Софье:
«Ангел мой, Сонюшка! Надеюсь, ты узнаешь аллею, где мы чинно прогуливались прошлым летом. Поклонись от меня маме и сестрице. Вспоминаю лето и чаепития в саду под липами. К.С.».
На другой открытке с видом на залив в том же году:
«Тетя Надя, Ирочка и Соня! Приеду в субботу. Сонульку ждет подарок, не скажу какой, чтобы сгорала от любопытства и воспитывала характер. Всех обнимаю. Ваш Константин».
Но самая замечательная – третья открытка, где на фоне курзала и кустов роз стоит стройная фигурка в белом платье и шляпе с полями. Константин пишет:
«Сонечка! Помнишь ли этот солнечный день, как мы гуляли и пели из «Вертера»? Когда-нибудь, лет через сто, кто-то будет смотреть на эту карточку, на дорожку в розовых кустах и очаровательную девицу, то смешливую, то серьезную, но никто не будет знать, что это ты…»
Таким образом Константин оставил любимую в веках.
Я очень волновалась, разглядывая открытки и читая эти строки. Все письма датированы 1908 годом, то есть написаны за год до замужества Софьи и за два – до смерти. На всех открытках петербургский адрес на Васильевском острове.
Позвонила наудачу матери, надеясь, что она не в дугу пьяная, по голосу бывает трудно разобраться, в каком она состоянии. Иногда я определяю это по смеху, по тому, что она повторяет слова, по каким-то мелочам, которые и не объяснишь. Но меня ее пьянство так угнетает, что я стараюсь не вслушиваться, а если что и замечу, предпочитаю думать, будто ошиблась. Как страус. Но тут повезло, может быть, она и не совсем трезвая, но вменяемая. Спрашиваю:
– Как ты себя чувствуешь? – Нечего и спрашивать, все равно ничего, кроме общих слов, не скажет. Ее бы надо показать врачу, но идти отказывается наотрез. – Ты знаешь, где была дача Самборских в Сестрорецке?
– На Канонерке, – отвечает не задумываясь.
– А что это такое?
– Район возле Курорта.
– А где именно была дача, на какой улице?
– Скорее всего я никогда этого не знала.
– Но дача ведь сохранилась, пережила войну?
– Пережить-то пережила, только нам уже не принадлежала. После революции – ку-ку! Отобрали.
– Как же узнать об этой даче?
– Никак.
– Но ты ведь что-то о ней слышала?
– Там шла бурная жизнь. Все они там тусовались. Я имею в виду родню. Ходили слушать Шаляпина, Собинова, Блока, когда те приезжали в Сестрорецк. Было много развлечений.
– Неужели тебе не хотелось посмотреть на этот дом? Почему ты бабушку о нем не расспросила?
– А почему ты меня ни о чем не расспрашиваешь? Молодежь живет своей жизнью и мало интересуется стариками. А потом и спросить не у кого. У меня были свои интересы, далекие от сестрорецкой дачи. – Мать опять издала характерный смешок. Мне показалось, что за время нашего разговора она потихоньку прихлебывает из рюмки.
– Оторвала тебя от ужина? – сухо спросила я.
– Нет-нет, я уже поела, сейчас пью чай.
Известно, какой чай она пьет.
– Знаешь, как можно выяснить адрес дачи? – спросила она внезапно.
– Как? – обрадовалась я.
– Не догадываешься? Посмотри на открытках. Поищи сестрорецкие открытки в книжном шкафу. Только мои письма не читай! Слышишь?
– Слышу. Ты не помнишь, в каком монастыре была настоятельницей родственница тети Вали? И где ее расстреляли?
– По-моему, где-то в Новгородской губернии. Только мне кажется, умерла она своей смертью еще до революции.
Часа через полтора решила уточнить у матери, почему в нашем доме нет старых писем. Трубку взял Варлен и сказал заплетающимся языком, что мама уже легла спать.
Печаль, печаль.
Кот, свернувшись у меня под мышкой, поет.
26
Осталось шестнадцать дней.
За окном солнечно. На крыше дома за окном застыла чайка, белая, словно фарфоровая. Кормлю кота. Из ванной меня достает телефон. Генька.
– Посмотри сонник Миллера, к чему снится куриное мясо. Мясо, жареyное на большой сковороде: тушки распластанные, как цыпленок-табака, один из них – в кандалах.
– Ты считаешь, что у Миллера есть цыпленок-табака в кандалах?
– Может, жареное мясо? Посмотри.
Открыла сонник Миллера, который так уважала Генька, и прочла: