– Жарить мясо – скорые и неизбежные конфликты с родными.
– Не помню, чтобы лично я жарила цыплят. Они уже были зажарены.
– О приготовленном мясе. Такое мясо олицетворяет цель, к которой ты двигаешься, но она будет достигнута кем-то другим.
– Это мне не нравится, – говорит печальным голосом Генька. – А что-нибудь связанное с курицей?
Опять листаю сонник.
– Курицы нет. Есть кудахтанье. О, погоди, есть курица. Это – олицетворение семьи.
– Уже лучше.
– Что лучше-то? Тебе же не просто курица приснилась, а жареная, и тем более – в кандалах.
– И как ты можешь это интерпретировать?
– Никак! – взвиваюсь я. – Понятия не имею, что это значит! Я еще не умывалась и зубы не чистила, стою в ночной рубашке и обсуждаю жареное мясо в кандалах! Принесу тебе Миллера, ищи сама цыплят-табака.
– Не надо приносить, – просит жалким голосом.
– Ладно, – смягчаюсь я. – Если верить Миллеру, и если жареный цыпленок твоя цель, а кто-то другой хочет ее достигнуть, то у этого другого не выйдет ни хрена. Цыпленок-то в кандалах! Противник обезврежен. Происки его не увенчались успехом.
– Какой противник? Что за происки?
– Ладно, думай сама. Встретимся на работе.
– Ты обещала принести мне альбом со сказочными картинками, – говорит обиженно.
Позавтракала, собралась, взяла альбом, раскрыла наугад, и распахнулся он на качелях.
Летит девочка над осенним городом, над своим детством, над своей жизнью, и ни о чем не задумывается. Мальчик с недоумением глядит вниз. А полет не остановить.
Смотрела на картинку, смотрела и поняла, что не могу расстаться с альбомом. Поискала по полкам, нашла Чурлениса. Пусть по этим картинкам сказки придумывает. Может, они немного старомодные, но для Геньки в самый раз.
На работе о жареных цыплятах Генька не вспоминает, зато настоятельно приглашает завтра на дачу. Я не была на открытии дачного сезона, а с тех пор месяц прошел. С трудом удалось отвязаться. Обещаю позвонить, если мои планы изменятся. А планов у меня нет.
Идти некуда: на метро и домой. Настроение – поганое. Томик обычно говорит: «Отпусти ситуацию». Она умела ее отпускать, а теперь окончательно отпустила.
Солнце сияет, юная зелень порхает. Стояла на Сердобольской, на трамвайной остановке возле железнодорожной насыпи и вдруг услышала электричку. Я знала, что электричка на Сестрорецк здесь останавливается, и загадала: если это она (что маловероятно!) и если я успею добежать до платформы (тоже сомнительно), то все будет хорошо. Что – все? Не знаю. Все – это все!
Я припустила и вскочила в последний вагон. Электричка шла в Сестрорецк!
Пятница, дело к вечеру, а вагоны – полупустые. Ходят кассиры, продают билеты. Плывет пригородный лес, дачи, среди них иногда встречаются старые, самобытный модерн начала двадцатого века. Прогоны между станциями совсем маленькие. Знакомые с детства названия: Лахта… Ольгино… Лисий нос… Тарховка… Электричка телепается еле-еле, будто та, дореволюционная, которая к Курорту за час десять добиралась. Какая-то игрушечная жизнь. Мне показалось, я задремала. Может быть, я здесь когда-то проезжала? В другой жизни…
Чуть не прозевала Сестрорецк. Вышла на платформу, она почти пустая. Электричка ушла. Старый двухэтажный деревянный вокзал. За ним примитивный рыночек, где продают резиновые сапоги и тюлевые гардины, трусы, носки и сервизы, мягкие книжки в ярких обложках и диски, трехлитровые банки с солеными груздями, плавающими в мутном рассоле, домашнюю аджику жгуче-томатного цвета и букетики ландышей. Что угодно для души и тела. И рядом, на взгорке, такой же старый, как вокзал, деревянный двухэтажный дом, накренившийся под кричащей разноцветными заплатами рекламой: «Аниме. Недорого», «Фото за пять минут», «Сэконд хенд», «Билеты ж/д и авиа», «Мегафон» и еще много всего. И стрелки указывают в те стороны, где все это обретается. А к дому киоск притулился: «Живое пиво».
На другой стороне, напротив платформы, аккуратный кирпичный домик стрелочников, а на самой площади еще одно деревянное строение, тоже изнемогающее под обилием вывесок, и ряд низких современных ларьков, крытых зеленой черепицей: «Пушгорский молокозавод» и «Великолукский мясокомбинат». На крыше мультяшного вида корова и свинья, стоят в обнимку, в залихватских позах, развеселые, словно сходили к ларьку напротив и хорошо приложились к живому пиву. А внизу, на асфальте, разлеглись большие желтые, белые и черные дворняги, кто на боку, кто на животе, положив головы на вытянутые лапы. Все упитанные и довольные.
И хотя за площадью высились современные башни высоток, мне опять показалось, что все это ненастоящее, а какое-то придуманное, декорации что ли, и я уже видела их.