Пока мы разговаривали и я наблюдала за птицами, к мосту со стороны больницы спустились двое мужчин с палками и пустыми полиэтиленовыми бутылями. Они шли через мост, а навстречу ковылял человек, и тоже с палкой и с бутылкой воды. Двое пропали где-то в зелени на берегу, а на дороге остановилась машина, из нее вылез мужчина с двумя канистрами, устремился к мосту и пробежал мимо нас. Я уже догадалась, что люди с палками – из реабилитационного центра, а сестры-булочки объяснили, что из берегового склона бьют родники и сюда ходят и даже приезжают за водой.
На больничном берегу рядом с мостом находилась печальная достопримечательность – большой сгоревший дом с высокой кирпичной трубой, торчавшей из руин. Хорошо были видны очертания полукруглой граненой веранды в торце дома. Обугленная бревенчатая стена с провалами окон была обшита досками внахлест, причем нижний край досок был выпилен мелкими фестонами. Я еще подумала: как рыбья чешуя.
Заметив мой интерес к сгоревшему дому, Марина Ивановна сказала:
– Еще недавно дом считался объектом культурного наследия. Это дача доктора Цвета, она была построена в начале двадцатого века архитектором Постельсом. Это достаточно известный мастер модерна. Сейчас о нем мало кто знает.
– Я, например, знаю! – воскликнула я и раздулась от гордости. И откуда только всплыло воспоминание… – У него была дача на Каменном острове, она ветшала, разрушалась, пока наконец ее не снесли. Эту дачу называли «Золотой рыбкой», потому что крыша под черепицей с металлическим блеском была похожа на рыбью чешую. Когда я увидела обгоревшие доски с фестончиками…
Увидев обгоревшие стены дачи, я действительно подумала о «рыбьей чешуе», но имя Постельса, разумеется, мне в голову не пришло. Однако старушки были ошарашены. Они вылупили глаза и смотрели на меня с явной заинтересованностью, а я и сама прибалдела от своего выступления. С дачей на Каменном я действительно была хорошо знакома, потому что Томик в начале двухтысячных состояла в группе энтузиастов, которые боролись за сохранение этого дома, писали письма и выходили на демонстрации. Я даже была на одной из них. Так что, конечно, я знала, кто такой Постельс.
– Вы, наверное, архитектор или имеете отношение к архитектуре? – спросили потрясенные моей осведомленностью старушки.
Я не стала открывать им тайны своих познаний и, скромно потупясь, сообщила, что простой редактор, просто интересуюсь историей города, тем более живу на Петроградской и гуляю по Каменному острову с детства.
– А ведь мы тоже с Петроградской. Мы родились в доме, который построил Постельс… – начала Галина Ивановна.
– На Большой Зелениной, – закончила я.
Мне показалось, что старушки впадут в столбняк от изумления. И никто из знакомых не был свидетелем моего триумфа! Какая жалость. А об этом доме я тоже узнала в годы борьбы за особняк на Каменном. Дом на Большой Зелениной очень примечателен лепниной и большими цветными мозаичными панно под крышей, изображающими море, поля, горы и заводские трубы города. Примерно метрах в пятистах от этого места живет Костя.
Как сестры-булочки кудахтали в восторге от нашей удивительной встречи, какими влюбленными глазами смотрели на меня! А как я кудахтала от редкой возможности быть объектом восхищения! Конечно, все это смешно, но объяснимо. Видимо, мне чего-то этакого в жизни и не хватало, никто мной не интересовался, не восторгался, не любовался.
Старушки сказали, что увлечены историей Сестрорецка, он чрезвычайно уютный городок, и в нем масса интересного. У современных жилых многоэтажек, например, существуют имена, и они имеют не просто местное хождение, но и на карте обозначены: «Змей Горыныч», «Дом на курьих ножках» «Бастилия», «Муравейник». «Следующая остановка – «Бастилия» – объявляют водители автобуса. И вообще старушки изучают все достопримечательности в округе. Я обрадовалась и сообщила, что ищу дачу Самборских. Они не слышали о такой, зато посоветовали зайти в большой курортный корпус на берегу залива, где расположена библиотека и небольшой музей. Там же, сказали они, в киоске можно купить карту Сестрорецка, где отмечены все главные достопримечательности. Я записала их телефон, обещала позвонить и рассказать, чем увенчались мои поиски.
27
Улица, по которой я шла к платформе, начиналась двумя запущенными участками и полуразрушенными брошенными дачами с окнами, рамы которых повисли на одной петле или вообще отсутствовали, с завалившимися верандами, съехавшими на сторону башенками. Все это пыльно-паутинное необитаемое царство нежданно взблескивало вдруг рубиновым, янтарным или изумрудным пронзительным огоньком. Это солнце средь колышущейся листвы выстреливало в редкие, сохранившиеся со старых времен в верандных рамах треугольники или ромбы цветных стеклышек. Возможно, и наша дача стояла где-то в таком же виде, а может, была снесена или сожжена. Потом с одной стороны улицы началась настоящая корабельная роща, с другой – забор. Ноги не шли, почти летели, не касаясь земли, и я не дышала, потому что воздух, настоянный на нагретой хвое, сам вливался в меня. Прямые, как свечи, стволы сосен горели в предзакатном солнце. Подлеска под ними не было, один ягодник. И дивный хор птиц. Неужели здесь жили, ходили, дышали? Это было мое место, если таковое существует для каждого человека.