Затем я увидела роскошные хоромы с оранжевой, как апельсин, причудливо изломанной крышей, с башенкой под колпаком, которую опоясывал балкончик, откуда, должно быть, открывался чудный вид, со стенами из круглых бревен, огромными окнами с частыми переплетами и белыми наличниками. И это было не новье, а отреставрированный старый дом за забором. На нем вывеска: «Детский санаторий «Дюны». Я крутилась возле забора, стараясь получше рассмотреть дачу, как вдруг заметила на соседнем участке, за густым кружевом весенней зелени желтую башню с разрушенным верхом, от которого осталась полукруглая часть стены, похожая на кокошник, с окном-иллюминатором, сквозь который сияло ярко-голубое вечернее небо.
Неожиданно кругом все затихло, и я замерла, а потом, как завороженная, двинулась к башне напролом. Заболоченный, еще не просохший участок зарос кустарником и был завален сухими сучьями и стволами упавших деревьев. Позднее, возле сторожки с вывороченными окнами и дверьми, под потолок забитой мусорными мешками, размякшими картонными коробками и пластиковыми бутылками, я нашла тропку к дому, а сгоряча полезла по жидкой весенней грязи, через бурелом.
К входной двери вела высокая каменная лестница, выщербленная, замшелая, засыпанная сухими ветками и прошлогодней листвой. По обе ее стороны, из постаментов, торчали куски железной арматуры и… оленьи копытца, это все, что осталось от скульптур. С крыльца был виден чудо-дом детского санатория с яркой крышей и башенкой. Сверкающий свежей краской и вымытыми стеклами окон, он находился совсем рядом. Контраст между домами был разительный.
Железные завитки кронштейнов, когда-то подпиравших козырек над парадной дверью, были перепутаны с коваными решетками, будто великан оторвал их, помял в кулаке и надел на кронштейны. В вестибюль я вошла осторожно, словно в руинах таилась опасность. И верно, под ногами что-то хрястнуло, и тут же раздалось страшное хлопанье и вой. Веером взвихрились клубы пылюги, похожей на прах, и от страха я чуть не ухнула в разверстую яму подпола. На миг показалось, будто попала в фильм ужасов, и тут же поняла, что спугнула ворон, сидевших в обугленных глазницах окон, и они вылетели со страшным шумом и криком. Сердце стучало, как башенные часы. Я обошла прогнившие доски пола и, пробираясь в обход кусков арматуры и мятого железа, отправилась дальше.
Сразу за вестибюлем, в башне, располагался высокий круглый зал. Крыши над ним не было, так что смотрел он в небо. Посередине башню опоясывал балкончик с частично сохранившейся балюстрадой и колоннами, перекрытыми арками. Часть арок, как и круглое окно в башне, сияли синевой, а часть колонн торчали уже без арочных перекрытий, грозя рухнуть при первом порыве штормового ветра, как те, что валялись, будто сломанные карандаши, на полу. Стволы колонн были белые, но на некоторых штукатурка осыпалась, и под ней виднелись доски, зашитые дранкой. Когда-то здесь был очень красивый зал.
Совершенно потрясенная, я перебиралась через колонны, обугленные бревна и доски. Судя по запустению и слою пыли, пожар здесь был давно, а запах гари остался. Гарь и сырость. Сквозь распашные, когда-то стеклянные двери, хрустя мелкими осколками, пошла по комнатам. В одной печь была выложена зелеными рельефными изразцами, кто-то ее изуродовал, пытаясь снять изразцы, а когда это не получилось, просто так колошматил от досады и злости.
Я сразу узнала этот дом, как узнавала все вокруг, инстинкт подсказал – вот твое родовое гнездо. И теперь я оглядывалась в поисках подтверждения, словно родные люди специально для меня оставили хоть какой-нибудь знак на стенах или рамах. Разумеется, никакого знака не было. Внезапно, не в силах выносить распирающего меня волнения и возвращаться к входным дверям, я залезла на подоконник и спрыгнула в сад.