Бездумно бродила босиком по кромке залива, по которому носились черные человечки под овальными крыльями кайтов. В дюнах под соснами зацветал шиповник с нежно-розовыми шелковыми лепестками и росла серо-голубая осока. Я направилась в главный корпус, чтобы выпить кофе, и в качалке, на берегу, увидела своих старушек. Как мы обрадовались друг другу! Чужие старушки слушали о моих поисках семейной дачи и реагировали так, будто для всех нас это было одинаково занимательное приключение. Мы оживленно щебетали, словно школьницы-одноклассницы, и сие продолжалось бы и продолжалось, если бы кто-то не остановился перед качалкой. Тень его легла на нас, я подняла глаза и обомлела. Макс! Стоит перед нами и держит в руках три стаканчика мороженного.
– Это та девушка, о которой я тебе говорила, – воскликнула Галина Ивановна.
– И я тебе говорил об этой девушке с полгода назад, – отозвался Макс, вопросительно глядя на меня.
Как гром среди ясного неба! И ясновидения не надо, чтобы догадаться, что Галина Ивановна – мать Макса, а Марина Ивановна – тетя. Я пришла в полное замешательство, потому что вспомнила всю историю нашего общения с Максом и мой хамский ответ на его письмо. А он уже вручал мне и старушкам по мороженому, а те наперебой рассказывали, как мы встретились, потерялись и снова нашлись, и какая это удивительная случайность, а может, и не случайность, потому что сейчас утверждают, будто случайность – это скрытая закономерность. Макс говорит:
– Сидит чукча возле канавы, пробегает олень. Бамс – упал. Второй: бамс – упал. Третий упал. Закономерность, однако, констатирует чукча.
Как-то сама собой в оживленной болтовне прошла неловкость, мы вчетвером отправились гулять вдоль залива, а потом проводили старушек, после чего еще побродили по сосновому парку с розовыми стволами и предзакатными оранжевыми кронами в вышине. Я не запомнила, о чем мы говорили, как перешли на «ты», но разговор был легкий и приятный. Выяснилось, что оба мы читаем бумажные книги, и вкусы у нас сходные. Макс был без машины, потому что в воскресенье вечером в город возвращаются дачники, и на дорогах пробки, но заверил, что он и его машина всегда в моем распоряжении. В Сестрорецк или еще куда-либо – пожалуйста. Добрались до города на электричке, и он проводил меня до угла Карповки. Спросил о возможной встрече, я ничего не обещала. На прощанье он поцеловал меня в щеку, будто так у нас было заведено и делал он это неоднократно. И пошел на метро. Он живет в Купчино, один, а сестры-булочки вдвоем – в квартире Марины Ивановны. Макс зовет мать – Ма, а тетку – Му (Марина, по-домашнему – Муся). Вместе же называет их мамушками. А полное имя Макса не Максим, как я думала, а Максимилиан – в честь Максимилиана Волошина.
Как жалко, что Макс мне не брат. И почему я раньше старательно отфутболивала его? Клевый мужик, как говорит Гений. Простой, интеллигентный, к тому же очень мною заинтересован. И, пожалуй, весьма симпатичный. Добродушное лицо, очки в немодной роговой оправе (а может, сейчас она снова модная?). Вспомнила, как впервые увидела его в издательстве, в костюме, и подумала, что больше ему подошла бы клетчатая фланелевая рубашка. А что, подарю-ка я ему такую рубашку!
Почему я нос от него воротила, ведь в то время я была совершено свободна и даже не предполагала, что в моей жизни вновь появится Костя. Да, кстати сказать, Макс сменил звонок мобилы, который напоминал мне о Битрюме.
31
Генька сидела за столом с какими-то ведомостями. Я стояла над ней, опершись на столешницу, и видела ее двухцветную башку: широкая темная просека по пробору, ниже – светлые лохмы. А в слишком открытом вырезе начало двух отдельно висящих, словно длинные неаппетитные груши, сисек.
– Бога ради, не надевай никогда этот кофту! И покрась волосы в свой естественный цвет. Пока не отрастут. Он тебе больше к лицу.
– А чем тебе кофта не нравится?
Не могла же я сказать, что, видя ее в этой кофте, вспоминаю загадку: висят груши, нельзя скушать!
– Ладно, – неожиданно покорно согласилась она и тут же спросила: – Послушаешь сказку?
Что ж, у каждого свой способ выживания. У нее – сказки, у меня – Сестрорецк. И не так уж и важно, что дачу Самборских я не нашла.
В преддверии поминального сорокового дня я жила в напряжении, как могла, старалась отвлечься, в чем очень помогли поездки в Сестрорецк. Но, видимо, мне только казалось, что я не думаю о Косте. Конечно, думала, но внезапно с ужасом обнаружила, что забыла его лицо. Представляла, как мы сидим с ним на полутемной веранде, очертания его фигуры, все вижу, а лицо – в тумане. У меня были его старые фотографии, но я не хотела на них смотреть, они еще больше сбили бы меня с толку, потому что Костя изменился. Кстати, совершенно случайно прочла статью о химике Лебедеве, который открыл промышленный способ получения синтетического каучука. Так вот: он по страстной любви женился на своей двоюродной сестре. Ею была художница Остроумова-Лебедева.