Я разгрузила сумку, добыла из холодильника все содержимое. Он вынул из своей сумки бутылку коньяка. Мы сели за стол и помянули дядю Колю.
– Жаль, Томика с нами нет, – посетовал Костя.
– Лучше представляй ее такой, как помнишь. В романтическом свете.
– Так чем она занимается?
– Ничем. Пьянствует. Живописью увлекалась одно время. Маслом писала. Можешь представить! Они с Варленом, бойфрендом, даже умудрились втюхать какую-то ее мазню иностранцу.
– Она ведь когда-то рисовала?
– Никогда. Она в Академии художеств на искусствоведческом училась. Правда, в девяностые, когда работы не было, матрешек расписывала. За гроши. У нас и сейчас где-то Сталин с Ельциным валяются. В виде матрешек.
– Она всегда была предприимчивой и веселой, никогда не унывала.
Мне показалось, что он матерью интересуется гораздо больше, чем мною, и это меня раздражало.
– В настоящее время у меня с ней связан лишь стыд и страх. Она появляется здесь поддатая и демонстрирует себя во всей красе. Я соседей стесняюсь. Ладно, муж алкоголиком был, но мать… Это уж чересчур! Стыдно и унизительно!
– Нашла чего стыдиться. Ты никогда не слышала, как по ночам ваш подъезд трясется?
– А чего ему трястись?
– Скелеты из соседских шкафов рвутся на волю!
– Мне от этого должно быть легче?
– Хочешь, чтобы стало легко, отпусти свой скелет. Скажи ему: катись куда подальше.
– Вот и мать предлагает отпускать неприятности и страхи.
– А чего ты боишься?
– Боюсь, что она окочурится от пьянки. Боюсь, паралич ее разобьет. Боюсь, что Варлен отдаст концы, и она придет жить ко мне. Я с мужем натерпелась, второй раз этого не вынесу.
– Куда ж ты денешься? А ждать беды – последнее дело. К тому же человек всего лишь предполагает… Не дрейфь!
– Говорила с Сусанкой по телефону. Она вернулась? – спросила я.
– Время от времени возвращается.
– И ты это терпишь?
– Заковыристый вопрос.
– И еще один. Почему у вас не было детей? Если нельзя об этом спрашивать, не отвечай.
– Спросить можно. Детей она не хотела, дважды делала аборты.
И уж коли я узнала самое потаенное, неприкосновенное, то смело пошла дальше.
– Я слышала, когда вы поженились, Сусанка в хозяйстве была полный ноль. Она научилась чему-нибудь?
Он засмеялся.
– Я научился. Готовить. Особенно хорошо управляюсь с мясом.
– Как же все остальное? Стирка, уборка…
– Стирает машина, убраться – не проблема, а в общем, никто и не убирается.
– А это? – Я показала на рубашку сомнительной чистоты и без пуговицы.
– Руки не доходят.
– Я бы уж давно с ней развелась.
– Она беспомощна, она без меня просто не выжила бы. И кстати, тут все без обмана. Когда мы женились, она сказала, что хозяйством заниматься не будет, ничего не умеет и учиться не собирается. Зато любит и разводит сенполию – комнатную фиалку. Привезла с собой уймищу горшков, так что я вдобавок стал спецом по сенполии, сенполистом. – Опять смеется. – Тебе не подкинуть? У меня ее очень много: простая, махровая, всех цветов, и даже в полосочку.
– Нет уж, спасибо. Если некуда деть, отнеси в детскую поликлинику. Или во взрослую.
Он любит Сусанку! Как глупо, печально, несправедливо, а я какие-то надежды лелеяла. Даже не задумываясь, что пою, пропела:
Но как портрет судьбы – он весь в оконной раме,
Да любит не тебя…
А я люблю тебя.
– Да, что-то в этом роде, – согласился Костя.
Он – о себе. Я – о себе.
Мы еще выпили. Я посмотрела на часы, метро уже закрылось, но ему и пешком недалеко. Костя заметил мой взгляд и сказал:
– А что, старушенция, не выпить ли нам еще маленько? Честное слово, последний раз я пил на девять дней, в Мурманске, в гостинице районной… Где койка у окна…
– Почему бы и нет? У меня тоже кое-что припасено.
Мы даже не заметили, как прошло время. Я спросила Костю, чем он занимается на работе, сказал, адаптацией нейронных сетей, и попытался нудно объяснять, что это значит. Объяснения пресекла, поскольку они были выше моего разумения.
– Уж очень у тебя все сложно. Нам, умственно неполноценным, нужны простые пояснения, желательно с примерами, еще лучше – с наглядными примерами.
– С наглядными примерами, говоришь? – Он включил мой ноутбук и что-то туда закачал с флешки. – Вот смотри! Но это не по работе, это помимо работы, что-то вроде хобби, и это эксклюзив.
На экране появилось изображение.
– Узнаешь? Знаменитый снимок. Называется: «Разгон демонстрации 4 июля 1917 года». Снято с крыши фотомастерской Карла Буллы.