О чем, кроме Макса, я думала? Кажется, ни о чем. Я не та фигура, которую стоило похищать, ежу понятно. И врагов у меня нет. И на мозоль больную я никому не наступила. Может, это связано с «Большим братом»? Совсем странная мысль. И еще одна: это маньяки, будут насиловать и убивать. Но вот машина остановилась, дверь открыли, меня выволокли на волю и освободили от куртки.
Кругом были новостройки-недостройки, огромные дома-ульи, фасады – рамки с незаполненными сотами. И просветов нет, потому что их окружают и перекрывают другие такие же дома. Какое-то клаустрофобное пространство. Под ногами глинистая земля, видимо, в дождь превращавшаяся в непролазную грязь. И никакого присутствия людей. Меня держали под руки двое парней лет по тридцать. Один – коротыш кавказского вида со жгучими глазами, смоляными волосами. Другой – бледный, белобрысый, никакой, отвернешься – не вспомнишь лицо. Я не могла даже вообразить, кто из них добрее. Оба меня ужасали. Шофер тоже вылез из машины, но не подходил близко, стоял, отвернувшись, курил. Я попыталась указать на кляп во рту. Белый вырвал его чуть не с зубами.
– Только попробуй орать, – предупредил он. – Все равно никто не услышит.
Черный открыл ключом подъезд, и поволокли меня по лестнице. Я была в полуобморочном состоянии, молчала и настолько ослабла, что с трудом перебирала ногами. На пятом этаже открыли квартиру, потом комнату, куда меня зашвырнули, как мешок с ветошью, я споткнулась, еще метра три летела, пока не врезалась в подоконник. Дверь закрылась, и я осталась одна не в силах пошевелиться.
Комната, в которой я находилась, представляла собой бетонную коробку с окном. Из окна не было видно ни человечка, хотя стены, примерно на уровне двадцатого этажа, украшали гигантские транспаранты: «ПРОДАЖА» и номера телефонов.
Неизвестность нестерпима, но известность могла оказаться еще ужаснее. Холодно не было, но я дрожала, и у меня стучали зубы. И вот дверь открылась. Пришел Черный. Спросил:
– Достукались? – Меня ободрило, что он обратился ко мне на «вы».
– Я не понимаю, в чем дело, – сказала я срывающимся голосом. – Что вам надо?
– Мы не знаем ваших дел. Спросите у полюбовника.
– Какого полюбовника? – Я не верила своим ушам.
– Того, что к вам вчера приходил.
Вот оно что! Им нужен «Эффект Лазаря»! И эти парни не главные, они – исполнители. Я перестала стучать зубами, и тряска прошла.
– Его спросят! – вякнул появившийся Белый. – Так спросят… И он скажет, иначе ты загнешь копыта.
Я снова затряслась. Оба вышли и закрыли дверь на ключ. Меня не насиловали, не убивали. Меня даже не били. Я была заложницей. И Черный был добрее Белого. Я хотела в уборную и через некоторое время стала стучать в дверь ногами. Они пришли. Черный молчал, а Белый, глядя на меня страшными бесцветными глазами, сказал нарочито тихо:
– Шуметь без толку.
Я заплакала, потому что поняла – сейчас произойдет что-то страшное, и я описаюсь.
– Ты нам не нужна, – продолжил Белый, – просто ты должна исчезнуть. Сейчас мы уйдем, и вся квартира твоя.
– Позвоните ему, он должен знать, где я и что со мной! Иначе вы не получите никакой программы!
– Об этом не договорено, – сказал Белый, а в заключение матернулся, впрочем, совсем незлобиво.
Они действительно ушли, я так и осталась стоять у окна, не веря происходящему. На секунду почувствовала облегчение, а потом поняла, что страшное только сейчас и начинается. Подумала о Максе, интересно, сколько он будет меня ждать возле метро? Потом о Косте: вот сволочь! Он знал, что «Эффект Лазаря» – бомба. Он сам вчера сказал: небезопасно! Конечно, он меня не специально подставил, в этом я не сомневалась. Если бы я его вчера не вызвала, и он ко мне не пришел, они бы, наверное, меня не выследили.
А что значит – «должна исчезнуть»? Если я просто заложница, Костя отдаст им программу, и меня отпустят. А если не отдаст? Этого не может быть! А если его пришьют, и некому будет меня вызволить из бетонного мешка? А если я, по их мнению, знаю что-то несовместимое с жизнью? С моей жизнью!
Я осторожно выглянула из комнаты, будто здесь мог оказаться кто-то, кроме меня. Пошла на разведку. Входная дверь была закрыта, я ломанулась в нее, она даже не дрогнула под моим напором. Никогда ее не открою.