Она отдала мне пластиковый конверт с бумагами и фотографиями, а также рулон бумаги с рисунком генеалогического древа.
Развернула. По формату он был больше и длиннее, чем ватманский лист, бумага пожелтела, краски потускнели, но это тоже мне понравилось. Древо было необычным. Не могу сказать, что часто приходилось рассматривать родословные в виде деревьев, но похожего я не видела. Верхняя половина листа являла собой раскрашенное дерево с ветвями, листьями и яблоками, в которых были каллиграфические надписи, столь мелкие, что казалось, еще микрон-два, и пришлось бы рассматривать их через лупу. А на нижней половине от ствола живого плодоносящего дерева шло точно такое же, но перевернутое, как в игральных картах. Зеркальное отражение было блеклое, безлистное, а яблоки чуть желтоватые и без надписей.
– И что это значит? – спросила я.
– Наверное, это символизирует жизнь и смерть.
На древе не было ни Томика, ни Кости, ни меня, ни Лильки, не говоря уж о Шурке.
– Мамочка рисовала перед войной, – пояснила тетя Тася, – так что многие яблоки еще не наросли.
В середине верхнего коренастого ствола в большом яблоке написано в столбик: «Василий, священник, с. Алексеевское, Харьковская губ.». Это первый известный Самборский. Отчества семейная история не сохранила, как и имени супруги.
Выше уже два яблока: сын Василия – «Василий Васильевич, священник, с. Алексеевское, Харьковская губ.» и его жена «Александра Стефановна». Из дат известен только год смерти Александры.
Так что существовало два попа Василия. Наверняка у первого, родоначальника, был не один сын, просто имена их забыты. Зато Василий-младший с женой дали дружную поросль – двенадцать отростков. Среди них были пышные ветви, жиденькие и совсем тонкие прутики. Одна дочь – незамужняя, одна – бездетная, двое умерли в младенчестве, имен их не сохранилось. Все остальные дали потомство. Среди них четыре сына, переселившиеся с Украины в Петербург, то есть питерские Самборские: Костин и тети Тасин предки закончили Военно-медицинскую академию и стали врачами, Лилькин – священником, все трое участвовали в русско-турецкой войне. О моем – я уже говорила. А куда делось потомство остальных Самборских, брата Антона, священника в городе Змиеве, обладателя раскидистой ветви? Куда делось потомство трех сестер? У них тоже были разлапые ветви.
На древе я нашла моего прадедушку Бориса Чернышева, вычеркнутого нашей семьей из жизни, словно его и не было. Кира Петровна сохранила верность правде.
Кое-что тетя Тася поведала мне о предках, и я поняла, что это нужно будет сегодня же вечером записать, иначе вылетит из головы. Потом я показала ей карту Сестрорецка в надежде, что по ней она сможет вспомнить, где находилась дача. Не вспомнила. А кроме дачи, меня занимал вопрос о романе Софьи Михайловны и Константина Степановича.
– Бабушка ничего вам не говорила об убийстве своей матери? Что за повод был у мужа, чтобы убить молодую жену, только что родившую ребенка?
– Я считала, что это несчастный случай.
– Тогда почему прадед отправился на каторгу? Вряд ли это несчастный случай. Не был ли родившийся ребенок, между нами девочками, от другого? От Константина Самборского?
– Ничего подобного не слышала, – ошарашенно произнесла тетя Тася. – Почему тебе пришла в голову такая странная мысль?
– Нет мотива для убийства. Зато есть фотография Софьи и ее братца с нежной надписью.
– Видишь ли, раньше люди были душевнее и сентиментальнее. – Тетя Тася задумалась. – Нет, даже представить не могу такое. А кстати сказать, братом и сестрой Софья Михайловна и Константин Степанович были лишь формально.
– Что значит – формально?
– А то и значит. У Самборских, у Степана Васильевича и его жены, не было детей. А у мадам Самборской, насколько мне известно, когда она училась в пансионе, была бедная подружка. Не знаю, как сложилась судьба подружки, но отдала она богу душу, оставив мальчика Костю. Самборские его усыновили и воспитали, как родного. И, наверное, за этот милосердный поступок боженька послал им дочку Варю.
– Ничего себе… Так что же получается, мой брат Костя мне не брат?
– Смотря как считаешь сама. Иной раз близкий родственник чужее чужого, а посторонний – родной.
А еще она сказала:
– Я очень рада, что ты возьмешь архив. Странно, что Лиля равнодушна к письмам своих предков.
– Косте тоже ничего не нужно. А Томик говорит: нельзя возвращаться в прошлое, от времени оно портится, как пищевой продукт. У него свой срок хранения.
– Но мы-то с тобой знаем, что только в воспоминаниях остаются голоса, краски, запахи, – заговорщицки сказала тетя Тася.