– Мама, я тебя умоляю, никому об этом не говори! Забудь! Засохни! Что ты наделала?!
– Не держи меня за идиотку, – сухо проговорила мать. – С кем я могу об этом говорить? И вообще я устала слушать твою истерику. 50
Ночь была бессонной. Вставала, ходила по квартире, пила валерианку, пустырник, а ближе к утру хлопнула полстакана коньяка и заснула. Просыпаться и на работу идти не хотелось. Я не знала, как себя вести. Поговорить с Гением? А что я ему скажу: сволочь ты, Генка?!
Конечно, я могу ничего не знать о встрече в Колпино. Но он тоже не будет знать, доложила мне мать или нет. В любом случае отношения у нас станут крайне натянутыми. Разумеется, я Геньке ничего не скажу, но со временем обман все равно выплывет. А может, он уже выплыл? И в любом случае я получаюсь предательницей. Последнее время между Гениями были неполадки, я списывала это на нервное напряжение в связи с расширением издательства. И у меня с Генькой непонятное охлаждение. Я считала, что это моя вина, закрутилась с Костей, с Сестрорецком, а потом с Максом, отдалилась от Геньки, можно считать, бросила ее. Она чувствует, что я живу своей тайной жизнью, чего раньше не было. Она уже и на дачу меня не зовет. А что за разговоры о «нерожденных детях», о том, что Гений не хочет брать ребенка из детского дома? Последнее-то как раз понятно: не вынесет двоих!
Раньше я думала, что чета Гениев для меня навсегда, ничто не порушит наши добрые и ровные отношения. Как в жизни все хрупко и непредсказуемо…
Вышла на набережную и ахнула! Зима! Вся Карповка белая! А это не зима, это тополиный пух укрыл воду, застрял в траве газонов и лег валиками возле поребриков тротуаров.
С Гением столкнулась в дверях, поздоровался на бегу и уехал. На Геньку не поднимала глаз, села за стол, уткнулась в работу. Так и день прошел. И я решила: пусть все идет, как идет, ничего не знаю и знать не хочу!
Вечером явился Алексей Максимович, примерно моего возраста, совсем не интеллигентного вида, но на алкаша не тянет. Или еще до кондиции не дошел? Отдала ему «заначку». Спросила, кто он. Сын школьного товарища Варлена Ивановича. Так сказал, а уж как на самом деле, не знаю.
Обрядилась в халат, залегла на кровать и открыла тетрадку, принесенную от тети Таси. Это дневник ее матери.
«Октябрь 43-его.
Переезд в Усть-Ижору. Мы покидали район Трех Мачт в Невской Дубровке. Штаб 81 артбригады располагался рядом с широкой вересковой просекой. Почва песчаная, в землянках сухо. Жила я с тремя телефонистками. Землянка наша стояла отдельно от остальных, на кромке леса. Окно в глубоком приямке выходило на запад. Двое широких дощатых нар крепились вдоль боковых стен, третьи к торцовой, возле двери, куда спускались четыре ступеньки. Стены из сосновых смолистых бревен затянуты рулонной бумагой. Я украсила землянку, сделала бордюр: желтые кружки с легкими гирляндами голубых цветов. Еще намазала фигуру баядерки в фисташковых шароварах. Для других землянок нарисовала фигуры Эсмеральды, Кармен и несколько пейзажей. Штабная землянка, где мне приходилось дежурить, тоже была сухой. Наблюдательный пункт в двух километрах, ближе к Неве. На одной стороне вековой ели были срублены ветви и прибиты ступеньки из круглых палок, эдакая шведская стенка. Над ней треугольная площадка с навесом, замаскированная ветвями. На ее носу, обращенном к Неве, в сторону врага укреплена стереотруба. Ее длинные, как у улитки, рожки с окулярами вращались, в них отчетливо были видны строения на другом, вражеском берегу, машины и фигуры немцев. Я со всеми подробностями рисовала панораму, заканчивающуюся сломанными фермами железнодорожного моста. Августовскими ночами сидела с дежурным разведчиком. Взлетали зеленые ракеты, нередко вдоль Невы курсировала наша «этажерка» – фанерный самолетик с агитатором на борту. На безупречном немецком агитатор в рупор разъяснял немцам безнадежность положения, призывал к капитуляции. Вдогонку летели трассирующие пули, а самолет бесстрашно летел, медленно и низко. Дорога к землянке шла просекой среди душистых трав и вереска. Как не похож был этот путь на те восемь километров от Усть-Ижоры в Колпино, которые мне потом пришлось проходить множество раз.
Отпустили меня в командировку в Ленинград, в запасной полк за оставшимися там вещами. Пароходик от Овцина – пристань невдалеке от Невской Дубровки – до Смольного. Для того чтобы попасть домой, нужно было разыскать управхоза, распечатать и запечатать нашу квартиру на Таврической. В запасной полк путь неблизкий. Возвращалась последним пароходиком, усталая, нога стерта сапогом. В лесу (в том, уютном) заблудилась, испугалась, что зайду к немцам. Бумажная гимнастерка не грела. Потом услышала веселые голоса – наши ребята возвращались с просмотра кино из соседней части, среди них знакомая Зоя, которая отвела меня в санчасть их батареи. Намазали ноги цинковой мазью, накормили, уложили спать, позвонили в штаб бригады, чтобы сообщить, что я из командировки вернулась, но пробуду на батарее до утра. Батарея была в десяти километрах от штаба.