В штабе неприятности. Явилась я с попутчиком к полудню, и дел у меня особых не было, но в то утро некий капитан К. проводил политзанятие и сделал мне в грубой форме замечание, требовал наказания. Ушла к себе, упала на нары и лежала в подавленном состоянии. Капитан Лопушков, начальник радиосвязи, узнав о грубости К., пришел меня проведать, подсел ко мне и говорит: «Голубочка, бедная!» У меня слезы ручьем, а я не плакала со дня смерти матери. И отлегло. Упал камень с души. С этого часа я стала тепло относиться к Юре Лопушкову, и он решил, что я его полюбила, он, оказывается, был влюблен в меня с первого взгляда, как потом сам сказал. Он искал встреч, говорил ласковые слова и не скрывал, что может только мечтать на мне жениться. Подруги считали, что Лопушков – хороший человек, будет на меня молиться, носить на руках, что после войны выбирать будет все равно не из кого. Но я не могла забыть своего первого, Василька. Лопушков был из крестьянской семьи, закончил педагогический техникум под Ростовом и военное училище связи. У него был прирожденный вкус и тяга к культуре. Внешне совсем невзрачен и мал ростом. Почти не раздумывая, согласилась выйти замуж. Сидели в его землянке. Играл виртуозно на гитаре, тихо напевал, смотрел влюбленно, а я заливалась слезами: что же я делаю, разве я смогу полюбить этого неказистого мужчину, пусть и самых прекрасных душевных качеств? А он казался счастливым, проявлял внимание и заботу.
В начале октября группу девушек и бойцов послали за клюквой. Клюква для бригады, на зиму. Раннее холодное утро, дальнее болото, хлюпающие сапоги, кочки. Во рту кисло от ягоды, ведро наполняется медленно.
Я загорела и даже пополнела за это лето после скудного питания в запасном полку. Здесь норма питания, как на переднем крае. В эти, последние дни в лесу, теплые и солнечные, виделись с Лопушковым часто, несмотря на решение пожениться, мы ни разу не поцеловались. Уже после войны, разбирая бумаги отца, я наткнулась на сказку о Васильке и Лопушке, которую он сочинил для меня, трехлетней Кирочки. Может быть, отцовская любовь позволила ему более чем на двадцать лет вперед предсказать судьбу дочери и случайную спасительную встречу с Юрой Лопушковым…
И вот отъезд, закончилась передышка, начался новый тяжелый период. Я сидела в кузове трехтонки между теодолитами и нивелирами, вместе с солдатами – топографами-вычислителями. Двинулись к Неве и через понтонный мост, который прогибался и раскачивался под тяжестью машин, но сооружен был добротно. Ехали быстро, боялись воздушных налетов. Левый берег, несколько километров вверх по течению, и мы в Усть-Ижоре. Я нашла домик, где должна была жить со связистками и парикмахершей. Девчонки прихорашивались после дороги, а парикмахерша выдирала страницы из толстого тома «Истории искусства» и делала кульки для сахарного песка. Я спасла репродукцию «Тайной вечери» Леонардо да Винчи. Надписи готическим шрифтом на немецком языке. С пола подняла монографию Остроумовой-Лебедевой. Еще в школьные годы я любовалась ею в витрине букинистического магазина на Невском. Изданная в 22-ом году с цветными гравюрами, эта книга стоила недешево. На книге дарственная надпись: «Дорогим Верховским от друга семьи, Остроумовой». Домик, в котором нам предстояло жить, принадлежал до войны химику Верховскому. Я забрала монографию и не расставалась уже с ней до конца войны. Я мечтала вернуть ее Верховскому, а для того найти его, встретиться с самой художницей. Еще долго пришлось книге путешествовать.
В домике Верховского спали на железных кроватях, а умываться бегали к Неве. Все еще стояли теплые дни…»
На этом записки обрывались, но, перелистнув страницу, я обнаружила запись тем же почерком, но не чернилами, а карандашом.
«Милая моя девочка, почему я начала писать с октября 43-его, не знаю. По-видимому, это были самые спокойные и счастливые для меня военные дни. О страшном, диком и уродливом, что я видела на войне, вспоминать не хочу. Написать, значит, вернуть, а я пытаюсь забыть, мне тяжело с этим. Я подумала, что нужно было мне начать описывать свою жизнь с детства, но потом поняла, что вообще не хочу писать, потому что не могу выразить точно то, что чувствую, все получается «вокруг да около», а главного не ухватить. Так что прости, родная, что не исполнила твоей просьбы, не написала о своей жизни. Всегда твоя – мама».