Некоторое время я пребываю в прострации и только потом набираю номер мастерской. Длинные гудки. Звоню по мобильнику матери и Варлену. Отключены. Номера мобильника Инги нет. Звоню Геньке предупредить, что задерживаюсь.
Это не со мной! То, что происходит, не со мной! Выскакиваю из дома, останавливаю машину и еду в больницу. Верю и не верю. Ноги-руки дрожат. Неужели, правда? Допилась?! До белой горячки допилась?! Я не видела ее почти полгода. Она не пускала меня к себе. Что значит – не пускала, нужно было приехать без разрешения. Это моя вина! А что я могла сделать, если она намерена жить, как живет? Я бы все равно ее не остановила.
Опять звоню по городскому в мастерскую, потом по мобильникам. Результат тот же.
Через проходную иду на территорию, никто не спрашивает, куда. Как пьяная, брожу по больничному саду, ищу восьмое отделение, сверяясь со стрелками. Натыкаюсь на помойные баки, на бортике одного стоит чайка, смотрит на меня. Тело у нее литое, белоснежное, а лапы нежно-розовые. У меня такой вид, что какая-то санитарка под руку выводит меня на дорожку, словно больную, и говорит: «Прямо, потом направо, увидите желтый двухэтажный корпус». Захожу, тычусь в первую дверь – закрыта. Во вторую – закрыта. Третья – кабинет врача. Встает из-за стола, что-то записывал. Напротив другой стол, за ним другой врач или медсестра – тоже что-то пишет.
Врач ясноглазый, чисто выбритые щеки – румяные яблоки. Сую ему паспорт под нос. А что паспорт? Все равно фамилии у нас с матерью разные. Но он понимает, кто я, и надежда об ошибке исчезает – мать здесь. И диагноз тот самый! Называет его по латыни. В общем – алкогольный психоз, а в народе – белая горячка. Врач объясняет мне, что сегодня я мать не увижу. Почему? Что? Что такое? А вот такое – не надо мне ее сегодня видеть, тем более она все равно не сможет со мной общаться. В каком же она состоянии, если видеть ее нельзя?! В плохом!
Он усаживает меня и рассказывает, что мать поступила вчера из терапии. Привезли ее в пятницу с пищевым отравлением, а уж потом – сюда. Никакого Варлена врач не знает.
А может, это было не пищевое отравление? Что они там пили в мастерской, какую отраву? По телевизору постоянно говорят, что в магазинах продают фальсификаты. Может, это такое отравление, а не «белочка»?
Врач утверждает, что отравление было пищевым. Тогда откуда «белочка»? Кто матери носил в больницу выпивку? Неужели Варлен? А почему Инга сказала: приказал долго жить? Он что, действительно умер?! Не могла она сказать об отце – «приказал долго жить», если даже хотела от меня отвязаться! И тут я узнаю, что «белочка» случается не от запоя, не от перебора алкоголя, а наоборот: когда пьющий человек резко бросает пить.
Все допытываюсь, что да как? Какие последствия? А врач открывает «историю болезни», собирается что-то уточнить, и тут оказывается, что в больницу мать поступила как бомжиха – без паспорта и полиса.
– И что мы будем с этим делать? – интересуется врач. Повисает долгая пауза, после которой он снова спрашивает: – Давно ли она пьет?
– Не знаю, может, десять лет, а может – восемь, а может, еще меньше, не знаю.
– А как часто пьет? Каждый день?
– Последнее время – да.
– А сколько это – последнее время?
– Давно.
– Какие напитки употребляет, вы тоже не знаете?
– Знаю. Разные. И водку, и коньяк, и пиво. Впрочем, за последние полгода не могу ручаться. Я с ней не живу.
– Я так и понял. Моя хата с краю…
Он смотрит на меня светлым укоряющим взглядом, и я чувствую, что краснею. Мне так плохо и неуютно, что еще немного, и я заплачу. Хочу домой. Положение спасает медсестра. Она тоже вступает в разговор и сообщает, что завтра я должна принести матери еду, а также памперсы, постельное белье, полотенце, рубашку и халат. В конце концов на ослабевших ногах я тащусь в канцелярию больницы за печатью на справке, потом в ЖЭК. Сижу в очереди в паспортный стол, жду открытия. На районную поликлинику не остается сил.
Вот и случилось то, чего я так боялась: теперь мне придется жить с матерью. Сегодня я много испытала: панику и отвращение, ужас и жалость, злобу и животный страх, ярость и гнетущее чувство вины. А также – стыд, стыд за себя, а не тот, о котором я плакалась Костику.
Мобильник я отключила еще в больнице, а дома звонок. Это Макс. Завтра он уезжает и обеспокоен тем, что я целый день молчу. Он напоминает, что мы собирались устроить прощальный вечер в каком-нибудь кафе, и предлагает за мной заехать. Я говорю, что смертельно устала, что на работе дел невпроворот и завтра рано вставать. Я не рассказываю ему про мать, потому что он все равно утром уезжает, ничем мне не поможет, и нечего его напрягать. А еще я внезапно понимаю, что вообще никому не хочу об этом говорить. Только Гениям скажу.