Я поджала губы, схватившись за блокнот, как за спасительный круг:
- Меня зовут Дэвид Аберкромби, мне 31 год и я страдаю провалами в памяти. Каждый прожитый день стирается начисто, - я читала вслух, приняв какую-то немыслимую позу на сидении. Тишина угнетала. Пришлось прищуриться до рези в глазах, чтобы разобрать текст. Дальше шла полная каша, видимо, уже изрядно пьяного Дэвида. - Путь до дома в горах... тишина... безлюдье... Дэвид Аберкромби... Дэвид Аберкромби... Дэвид Аберкромби.
Бессмыслица.
Его имя повторялось десятки, сотни раз. Я будто вчитывалась в записки безумца. Блокнот пах свежей проклейкой, спиртным и табаком. Мне стоило уйти прямо сейчас. Только чокнутых не хватало в моей веселой жизни.
Но что-то прибило меня к месту. Не давало ни вдохнуть, ни двинуться.
«Домик в горах... безлюдье...» - старомодное слово, но такое цепляющее.
Желанное.
Голова работала слишком быстро - тело не успевало за потоком мыслей. Я кинула блокнот обратно к осколкам и принялась искать телефон или фонарик в бордачке и на панели. Он по любому что-то да оставил. И да, бинго! Заблокированный телефон валялся на панели. Неважно, что находилось внутри, мне просто необходимо было подсветить себе пространство.
Тусклый свет разлился по салону.
Прекрасно.
Точнее ужасно, учитывая в каком состоянии находился автомобиль изнутри. Затушенные окурки на половицах, россыпь пепла, пустые банки и бутылки, компакт-диски, - серьезно, кто сейчас пользуется этим старьем? - и, что больше всего меня поразило - виниловые пластинки, единственные аккуратно уложенные в коробке за передним пассажирским сидением.
Проигрыватель я не нашла, так же, как и других записей. Ни блокнотов, ни папок с исписанными бумагами. Ничего.
Я перелезала бесчисленное количество раз с переднего на задние сидения и обратно, создавая еще больше хаоса вокруг себя. Пару раз порезалась, пару раз ударилась, но всё впустую.
На часах 3:30 ровно. У меня осталось мало времени, чтобы решиться на самый отчаянный и необдуманный шаг.
Вдох-выдох. Информации в разорванном блокноте катастрофически мало. Он явно новый, значит где-то должны быть старые записи.
Думай, Беатрис, думай.
Я снова на водительском кресле, небольшом островке чистоты, снова разговариваю сама собой. Механизм в голове крутил шестеренки с большой скоростью, грозясь сломать меня в любую минуту. Я опустила взор, готовая сдаться.
- Дэвид Аберкромби, - бездумно повторяла. Снова и снова, будто вернувшись к чтению его дневника. Взгляд зацепился за сверкающий осколок у педали газа. Не знаю зачем, но я извернулась змеей, наклонившись, чтобы поднять его.
Где водители чаще всего прячут вещи? В обивке сидений? Потрошить их у меня нет сил.
Где...
Под сидением? Рука нырнула в узкое пространство. Пусто. Но я решила попытать удачу еще раз и, прижав ладонь вплотную ко дну, провела ею по всему периметру, пока не уткнулась в какой-то странный бугор. Вцепилась в него и дернула, что есть силы, забыв про аккуратность. Послышался звук рвущегося скотча. Неужели кто-то свыше сжалился надо мной?
Знала бы, что от них порой перепадает милость, может бы охотнее ходила в церковь.
Я подсветила чужим телефоном свою находку. Кожаный переплет потрескался от времени и количества листов, которые он, судя по всему, долгие годы сохранял в себе, дожидаясь, когда про него вспомнят. Листы пожелтели, но сохранили текст. Дрожащими пальцами я перелистнула к самому началу. Не надо сравнивать почерк, чтобы знать, что текст писал один и тот же человек.
На колени из блокнота выпал маленький квадратик глянцевой бумаги. Фотография.
Я поднесла ее ближе к лицу. В желтом свете смартфона на меня смотрел совсем молодой парень в военной парадной форме. Широкая ослепительная улыбка, очаровательные ямочки на щеках и бездонные кристально-чистые океаны вместо глаз. Я перевернула фотографию, но не было там ни пометки, ни даты, ни имени.
Может это и не Дэвид. Может его брат или друг. Я вернула фото обратно в блокнот, пролистала его на случай, если между страниц завалялось еще одна, но нет. Это была первая и, видимо, последняя фотография.
- Меня зовут Дэвид Аберкромби, мне 26 лет, - моя рука, сжимающая край листа, дрогнула. Сейчас ему 31. Почему-то мне сделалось дурно только от мысли, что человек уже пятый год проживает в неведении каждый божий день. Стоило ли мне завидовать или сочувствовать? - Морпех, - слово зачеркнуто двумя резкими штрихами, - Бывший морпех. Ранен при исполнении, наблюдаются временные провалы в памяти. Врачи говорят, что это скоро пройдет, но чтобы не теряться в пространстве и времени, лучше вести записи. У меня большая семья, два младших брата, отец, мать и древняя реликвия (прости, бабуль, я люблю тебя).